Приговор палачам

Это место было чистым, стерильно-белым, напоминало больницу. Взрослые ходили все в белых халатах, что не скрывало их черную форму. В лицах не было злобы, только сосредоточенное выражение человека, делающего свою работу. Тома раздели и уложили на холодный блестящий стол, привязав руки и ноги. Страх затопил все его существо, но завтрака сегодня не было, потому было трудно понять, что больше тревожит мальчика — страх или голод. — Der Werkstoff ist bereit*, — гавкнул один из взрослых. С этой фразой, странно похожей на лай собак за окном, началось то, ради чего Тома привели в блок. Никакой ребенок не может описать все те пытки и издевательства, через которые проводили маленького заключенного жестокие магглорожденные маги, сколько боли ему пришлось испытать, сколько слез и крови утекло. Страх и боль стали его верными спутниками, казалось бы, навсегда. Так тянулись дни и недели, проходили даже месяцы. Неожиданно стало холодно, и дети вокруг начали умирать, когда их осталось едва ли полтора десятка, вдруг стало теплее, а потом и совсем жарко. Том и Сара держались вместе, стараясь поддержать друг друга, и даже возвращаясь из пыточной блока 46, они находили силы друг для друга. Но Том и тут сумел проявить свою натуру… Однажды Том увидел, как другой мальчик прячет украденный кусочек хлеба для своей младшей сестры и, будучи в блоке, во время «процедур» рассказал об этом, за что ему дали тарелку каши и прекратили процедуры на тот день. Кашу он, давясь, выхлебал и вернулся в блок даже на своих ногах. Сара пыталась что-то спросить, но Том понимал, что если он признается, то не переживет ночи. Так Том начал «помогать» немецким властям, получая за это гораздо более лояльное отношение и меньше боли. Как Том мог рассказать? Сара его научила немецкому языку… Так немцы узнали, что Том не немой, и сменили ему треугольник на робе с черного на синий. А с мальчиком, про которого рассказал Том… Конечно же, его казнили… Конечно же, жестоко… Гестаповцы иначе просто не умели. Их выстроили на улице, рассказали о проступке и… И дети вынуждены были смотреть, как здоровенные овчарки рвут маленькое, уже не кричащее, тельце. Следующей ночью умерла и сестра того мальчика… Странно, но Том не чувствовал никаких угрызений совести, ему было важно выжить. Мальчик медленно превращался в звереныша, только не волка или льва, а в шакала… Через некоторое время ему разрешили самостоятельно пытать провинившихся детей, которых затем «утилизировали» в крематории. Сара абсолютно не знала об этой стороне его жизни. Потому и продолжались дни. Кроме блока 46, детей водили на «работу» — таскать уголь для крематория, перекладывать трупы и складировать костяки. А девочек постарше, у которых начало расти спереди, забирали на работы в «KZ-Bordell»**, откуда те возвращались сломанными куклами. Во время эпидемии дезинтерии их осталось буквально семеро, и тогда в барак привезли еще детей, которые также умирали каждый день, только что-то хранило их с Сарой. Может быть, магия, а, может, и что-то другое. Каждую ночь Сара молила своего Бога о мести. А Том молиться не умел, потому что ни в кого не верил… Так плелись дни за днями, пока однажды, Сара не попалась желающему необычных развлечений взрослому… На ее громкий визг Том отреагировал сразу же и, не задумываясь ни на секунду, кинулся на обидчика Сары. А потом была только боль. Много, очень много боли, сводящей с ума. Боль, темной пеленой закрывшая все, что происходило. Первое, что увидел Том, когда боль схлынула, была искалеченная Сара, лежащая на полу чего-то, похожего на душевую. «Газовка», — догадался Том, но сил не было. Как мог нежно обняв Сару культями отрезанных кистей рук, он прижал ее к себе. Ее губы шевельнулись: — Говорят, это совсем не больно, просто нужно немножко потерпеть… И не будет ничего — ни боли, ни лагеря, ни голода… — Прощай… — даже на плач сил уже не оставалось. Но последние слова Сары стали последними в этом мире: — Ich liebe dich*** С громким лязгом погас свет. *** Том панически боялся смерти и, конечно же, не хотел умирать. Истошно завизжав от осознания пришедшей гибели, Том открыл глаза, обнаружив себя в уже почти забытом помещении. «Больничное крыло, — пришло осознание. — Нас спасли?» Том попытался приподняться, приподняв руками одеяло, и его накрыло еще одним осознанием: «Руки! У меня есть руки!» Все погасло перед глазами. Сквозь тьму пробился лучик света и голос. Слова, сказанные не по-немецки, сначала были совсем непонятны, но потом их смысл начал достигать истерзанного сознания Тома. — Мистер Реддл, как вы себя чувствуете? Вы слышите меня? Глаза распахнулись, свет ударил по ним, вызвав невольный стон. Медиковедьма отшатнулась — столько ужаса и боли она еще не видела в своей жизни. Лежащий перед ней подросток с нескрываемым ужасом смотрел на ее одеяние. Так как медиковедьма контактировала с магглами, то на ней остался белый халат, который, видимо, и вызвал реакцию пациента. Обнаружив, что Том вполне осознанно лупает глазами, она сказала: — Я позову директора, хорошо? — Jawohl****… то есть, да, конечно… — Том ответил, как привык, но очень тихо, так что медиковедьма не вполне расслышала первое слово. Пока ее не было, Том думал о Саре — могли ли и ее спасти? Он решил обязательно это выяснить. Через некоторое время в больничное крыло вошел директор Диппет, сосредоточенный и важный. Непонятно чем он напомнил Тому вальяжного начальника лагеря, отчего подросток сжался, избегая поднимать взгляд. — Молодой человек, вы провели в больничном крыле длительное время. Я хочу знать, что погрузило вас в более чем двухмесячный сон! — Я… я не знаю… хе… господин директор, — отвечал Том, не пытаясь анализировать. — Будьте уверены, я выясню это, — жесткий тон директора не предполагал ничего хорошего. Приказав Тому восстанавливаться, он покинул больничное крыло. Том попробовал расспросить медиковедьму, но выяснил только лишь то, что обнаружили его спящим в его комнате, и никого больше вокруг не было. Том провел в своем странном сне два с половиной месяца, и сейчас уже приближается конец августа. Это означало только то, что вся его жизнь в лагере была сном и ничего этого не было. Не было пыток, голода, издевательств и газовки. Не было черного дыма крематория и криков умирающих от страшных болезней. И не было Сары… единственной волшебницы, которую он мог назвать своей семьей. Все было так, но что-то не давало ему покоя. И это даже не то, что он сильно исхудал, превратившись в скелет, не появившееся знание немецкого языка, а странные шрамы на коже, слагавшиеся в цифры лагерной татуировки. Но до конца дней своих Том не мог забыть этих дней. Прошли годы становления Лорда Волан-де-Морта, и он узнавал… О том, что Бухенвальд существует. О том, что его сон во многом — правда. И о Саре он узнал. Нашел ее имя в Книге Памяти и долго плакал на общей могиле замученных. В какой-то момент он даже хотел остановиться, но, вспоминая гнусные рожи гестаповцев, он не мог. Гуляя по музею, в который превратился лагерь, он узнавал бараки, крематорий и страшный блок номер 46… И он принялся строить свою месть, уподобившись палачам. Убивая и пытая, проливая кровь детей, делая все то, чему был свидетелем. И не раз его людям кричали злое «фашист!», но все это не могло остановить сошедшего с ума маньяка до того дня осенью 1981 года, когда заклятие, направленное в ребенка, отразилось в него, лишая тела. В ту ночь он не сразу улетел куском души в Албанию, нет. Смерть дала возможность ему увидеть и поговорить с разными людьми. Именно Смерть предрекла ему окончательную гибель без возможности родиться вновь. Именно Смерть позволила поговорить с Сарой… — Я так искал тебя повсюду… — Ты изменился, Том… — Я отомстил за нас! — Нет, Томас, ты уподобился гестаповцам… — Нет! Я мстил! Они все пожалели! — Том, не надо обманывать себя… Ты такой же, как они. Убийца! Сара пропала в мареве, не давая Тому оправдаться, и из тумана на него начали идти все те, в чьей смерти он был виноват… И дети из концлагеря, которых он предавал, и взрослые, которых он мучил, и даже те, кого он принес в жертву… Они шли и смотрели на убийцу, ставшего палачом. Том взвыл от страха и умчался бесплотным духом… ____ * Материал готов (нем.) ** Лагерный бордель (нем.) *** Я люблю тебя (нем.) **** Согласие и/или подтверждение приказа в немецкой армии. Дословно — «слушаюсь».