ad un'occhiata.

Чуть длинноватые шорты, называемые бриджами, лёгкой тканью молочного бежа шёлком развивались на длинных ногах от дуновения ещё по-летнему тёплого ветра, забирающегося и под свободную ткань рубашки. Юношеские плечи расправились с не присущей им уверенностью, дабы на миг расслабить затёкшие мышцы. Карие глаза внимательно вчитывались в строки занятной статьи модного журнала, искрясь любопытством от новой полученной информации. Чонгук праздновал свой восемнадцатый день рождения так, словно никто и ничего, кроме него самого и его спокойствия — не существовало вовсе. В полюбившемся с детства саду, в котором всегда пахло счастьем и сочными зелёными яблоками, было тихо — лишь осторожный шелест листьев и кусающейся за лодыжки травы. Солнечные зайчики, перепрыгивая с плотных шевелюр окружающих деревьев, игриво расплывались по кудрям русых волос, подарив им медные отблески. Чон знал, что мисс Беннетт готовит торт со взбитыми сливками и клубникой: разлетающийся по воздуху запах горячей выпечки щекотал нос и вызывал зверский аппетит, а страдающий от невыносимого голода желудок прилипал к позвоночнику. Но парень оставался на месте, размахивая влажными от росы босыми пятками, лёжа при этом на животе. Он не переживал о том, что замарает праздничную рубашку — хоть зелень травы и было сложно отстирать, но Чонгук всегда мог запросто купить сто таких же предметов гардероба. Финансовое положение позволяло. В пятнадцать лет Гук начал размышлять о своём будущем, несмотря на то, что ещё тогда оно являлось чем-то далёким и, пока, недосягаемым. Брат был ярким примером того, какая жизнь самого Чонгука никогда бы не устроила: вечные разъезды, интервью, стычки с другими политиками, также обитающими в правительстве. В отличие от младшего, Намджун — тот, кого называют лидером с рождения. Он уверенно двигался к поставленной перед собой цели, ещё со школы мечтая о карьере президента. Конечно, до главы страны он не дорос, но найти свою роль в жизни смог, пока как Чон просто хотел петь. Банально, но музыка буквально сосредотачивалась в каждом уголке юношеского тела: парень слышал мелодию в журчании мелкого ручейка, в перелистывании бумажных страниц, в шорохе карандашного грифеля о полотно на мольберте. От кончиков трепетных ресниц до носков лакированных чёрно-белых туфель — желание творить прекрасное расплывалось по венам. Заправив прядь волос за покрасневшее ухо и открыв солнцу его собственные отпечатки на щеках, в виде россыпи веснушек, Гук тихо запел, сливаясь голосом со свистом ветра, кружившим палые лепестки. Боясь, что кто-нибудь, кроме дружелюбных деревьев и приветливых птиц, добавляющих толику своей музыки в общую мелодию мягким щебетом, услышит. Юноша прикрыл глаза, позволив моменту плыть по течению, оставив контроль где-то на границе — ничто не имело такой же смысл, как важность уединения с самим собой. Пальцы эмоционально сжали глянцевые страницы, ноты вливались в уши сырым, но искренним звучанием молодого голоса. — Мистер Чон, — он опять оказался в саду, подняв веки. Его хрупкий воображаемый мир рассеялся от громкого, но доброго зова мисс Беннетт. — Да, сейчас, — парень захлопнул журнал и, поднявшись на ноги, поправил помятые бриджи. Проведённые под цветущей яблоней минуты останутся такими же сокровенными и значимыми, как и те, что были до них днями ранее. Чонгук никому не разрешал делить с ним его мир, в одиночестве скрываясь под тенью высокого дерева. Оказавшись непосредственно у дома, Гук заметил на крыльце, рядом с домработницей, некого мужчину. Его глаза прикрывала шляпа, прижав к бровям пшеничные локоны, а на плечи был накинут пиджак с бархатным отворотом — и юноша задался вопросом, как пот ещё не стекал по телу незнакомца ручьями из-за подобной одежды в жаркую погоду. Зауженные брюки-дудочки яркого цвета привлекли внимание к ногам, и Чон действительно не смог оторвать свой взгляд от идеально облегающей мышцы ткани, пока его не окликнула мисс Беннет. — К нам прибыл гость — друг Вашего брата. Я отнесу багаж достопочтенного господина в его комнату, — женщина слегка улыбнулась. А Чонгук, наконец, смог рассмотреть, что гость, отнюдь, приехал не налегке. Два чемодана и дорожная сумка подавали сигналы о том, что в ближайшее время личное пространство может быть ненароком нарушено из-за незнания человека о вещах, принятых в семье. Есть надежда на то, что Намджун уведомит друга о таких элементарных правилах. — Мистер… — протянул Чон вопросительным тоном, параллельно стряхивая с бриджей прилипшие к ним листья. — Пак. А Вы, я так понимаю, Чонгук, младший брат Намджуна. Что ж, будем знакомы, — мужчина стянул терракотовую шляпу и протянул юноше руку. Тот, увидев лучезарность жемчужного ряда зубов и растянутых в улыбке полных губ, не сразу понял, чего от него хотят, но, очнувшись, ответил на рукопожатие. — Надолго собираетесь остаться у нас? — На самом деле, до тех пор, пока не надоем вам, — Пак захохотал. — Я не планировал приезжать, но Намджун бывает чересчур убедительным. Он уверил, что сентябрь в Новом Орлеане чудесен. — А Вы не родом отсюда? — Последних семь лет я обитаю в чудном городке с не менее чудным названием — Монте-Изола, на окраине Италии. Добраться сложно, перемещаться по городу ещё сложнее, но я влюблён в чистейшие воды местного озера Изео, в которые можно глядеться вместо зеркала. Будь моя воля — я бы жил в нём, превратившись в русала, лишь бы подольше находиться в воде. Только не уверен, что мне пойдёт бледная кожа. — Вы похожи на человека, для которого важна эстетика. Могу судить по обтягивающим, небось неудобным, брюкам, что красоту Вы оцениваете выше, чем комфорт. — Чонгук скрестил руки на груди, приметив, что глаза Пака увлечённо засверкали, будто что-то предвкушая. — Да, Вы правы, брюки не самые удобные. Я готов их снять прямо сейчас, если быть честным. А если упустить этот момент, данный крой подчёркивает всю прелесть моих ног. Разве нет? — он хмыкнул, отправляя правую руку в карман, натягивая ткань, дабы она пуще обтянула бёдра. — Не могу не согласиться, — Гук также не желал ударить лицом в грязь и, сбрасывая ненужное смущение, оценивающе прошёлся глазами по статной фигуре перед ним. — И как мы умудрились перейти от Италии к Вашим ногам, не подскажете? — И там, и там, бывает очень жарко, Чонгук, — мужчина подмигнул, всё-таки вгоняя парня в краску своими нескромными словами, для которых не нужно быть слишком взрослым, чтобы понять их неоднозначность. Парень прочистил горло, но голос всё равно дал этого предательски писклявого «петушка»: — Прошу в дом, я покажу вам его. А после, мисс Беннет угостит нас вкуснейшим обедом, — Гук уже не дожидался ответа, потому что щёки пылали, демонстрируя гостю реакцию на реплику, которую столь юному парню слышать было неловко. Но он не мог скрыть того, что ему, по какой-то причине, нравилось осознавать — Пак с ним флиртовал. За обедом к ним присоединился Намджун. Калейдоскоп разноцветных стёклышек дорогой люстры рассеянно игрался с хрусталём фужеров, ожидающих своего часа. Стол был завален различными блюдами, от разнообразия которых глаза разбегались в разные стороны, а руки не знали, за что взяться для начала. Чонгук помнил — они должны съесть всё, ведь не хотелось обижать мисс Беннет и обесценивать её старания. Было необходимо оставить место для главного блюда — праздничного торта. Приторность воздушного крема, приготовленного по особому рецепту, призрачным вкусом будоражила рецепторы, вынуждая сглатывать выделяющуюся слюну. Кстати, о своём дне рождения Чонгук предпочёл бы и дальше молчать, но брат не разделял мысли младшего на этот счёт, поделившись новостью сразу же, как все усадились за стол: — Именинник уже выклянчил у тебя подарок, Чимин? — запричитал Намджун, поправляя спадающие на чуть вздёрнутый нос округлые очки. — Именинник? — Пак непонимающе покосился на Чона, а тот молча набрасывал еду на тарелку, делая вид, словно не о нём идёт речь. Вся эта ситуация лишала какого-либо комфорта, но приходилось терпеть, ведь выражать недовольство — моветон. — Да, У Чонгука день рождения. Восемнадцать лет. Совсем взрослый уже, — Джун посмотрел на брата со всей находящейся внутри него нежностью, ведь правда любил его больше всего на свете: лишь Чон был настоящим смыслом жизни, тем, ради кого Намджун существовал и трудился, дабы обеспечить Гука всем, в чём тот нуждался. — Вырос прекрасным юношей. Я не видел, каким он был в детстве, но сейчас Чонгук исключительный красавец, — Чимин вскинул прямую бровь и поднял бокал с вином, сперва дотронувшись до терпкости напитка кончиком длинного, на удивление, языка. — Давайте тогда выпьем за него. — мужчина лакал вино подобно дикому коту, с остервенением, будто пытаясь напиться, да не получая необходимого утоления. И в его золотистых радужках плясали ехидные огни, завлекающие за собой в адское, разбегающееся по округе, пламя. — Благодарю, — Чонгук же попытался усмирить бушующую в нём темноту ради Намджуна, и так же поднёс фужер к губам. Внутри хрусталя плескалась сладкая фруктовая газировка, на замену виноградному пьянящему нектару, пузырящаяся и приносящая не меньше радости, чем алкоголь. Кружево пунцового румянца малость тронуло яблочки юношеских щёк, стоило Чимину подлить имениннику красного полусладкого урожая 1920-го года после сотни просьб. Праздник не состоялся, если виновник торжества не почувствует головокружение и покалывания под кожей, вырывающуюся наружу эйфорию — уверял тот, пересев на противоположную сторону стола, оказавшись подле Чона. Близость мужчины опаляла медовые плечи даже сквозь ткань рубашки, он жался всё ближе, едва не соприкасаясь с младшим костями — именно ощущение настолько интимного контакта учащало пульс. Изрядно выпивший, раскрасневшийся, прилипший к Гуку как банный лист, Чимин, стащив с торта клубнику, поднёс ягоду к губам, вытянув те, будто в предвкусии поцелуя. Он мазнул ею по нижней, медленно поднимаясь к верхней, позволив соку спелой ягодки окрасить уста и растечься после по подбородку. Чонгук глядел во все глаза, не разрешая ресницам дрожать и закрывать взор на нечто столь дивное и новое, гоняющее мурашки по затылку, перемещаясь на позвоночник. По краткой дорожке незрелых тёмных волос на впалом животе вниз — к расточающейся по бёдрам сладостной неге. Юношу впервые одолел злорадный демон, толкающий на грех: ладонь, дрожа, скользнула под стол, подушечки пальцев холодили кожу на крае тонкого ремня, затянувшегося на поясе. — Не желаешь испробовать? Сладчайшей ягоды в жизни не ел, — Пак облизнулся, по-кошачьи сощурив одурманенные глаза. Гук выдернул руку из-под скатерти, ударяясь кистью о деревянный стол, будто пойманный на самом ужасном деянии, на которое он только был способен. Посмотрел на мужчину с мольбой, не прикрытой ничем, трогательно сведя брови к переносице — сам того не подозревая, сменив страх на желание, источающее райский аромат взволнованного молодого тела. — Твой взгляд. Тебе не стоит на меня так смотреть, иначе я не найду сил сдержаться от искушения. — под ложечкой неистово сосало, Чону приходилось сводить ноги, врезаясь ногтями на руках в сиденье стула, ведь и для него искушение было крайне велико. Неизведанные доселе ощущения омывали кожу стремительной морской волной, унося за собой в безвестные глубины трезвый разум. — Больно, — лишь смог проскулить, чуть хрипя, сместив глаза на пульсирующую кисть. — Давай посмотрю? — юноша молча кивнул, своим послушанием выключая в мозгу Чимина все работающие до этого шестерёнки. Мужчина аккуратно обхватил изящное запястье и приблизил к своему лицу, рассматривая пострадавший участок бархатной кожи. — Сейчас всё мигом пройдёт, я обещаю. — Чонгук верил. Он был готов согласиться на любое предложение, слетающее с этих пухлых губ, красных и липких, словно обласканный со всех сторон леденец, который хотелось испробовать снова. Пак сложил ртом идеальную букву «о» и слабо подул на кисть, не спеша двигаясь устами навстречу бьющейся в панике вене. Парень затаил дыхание, ощущая, как кадык в волнении «бежит» вверх-вниз по горлу, будто вот-вот норовя разодрать глотку. Чимин порывисто выдохнул, побудив лоснящуюся штриховку волосков вдоль руки встать дыбом — мазнул языком, мимолётно, но так чертовски ощутимо. Чон сомкнул пылающую страдальческим возбуждением плоть в оковы сотрясающихся бёдер, но и это не спасало от наваждения — по нижнему белью растекалось пятно, а ткань прилипала к взмокшим ягодицам. — Намджун вовремя покинул нас. Видеть тебя в столь беззащитном виде — неописуемое удовольствие, — вихрь сладострастия лизнул в порыве голень, палящим зноем пробираясь выше. — Почему мне так горько, мистер Пак? Голову кружит никак не алкоголь, я дрожу, но не от холода. О грудную клетку будто бьются птицы, находясь в клетке. — Молод и невинен, непорочен в своём незнании. Я мог бы тебя научить, но, боюсь, потребую большего, а ты не будешь готов, — оставив расцветший бутон отпечатка губ на запястье, Чимин вальяжно откинулся на спинку чудом не покосившегося назад стула. Чонгуку стало пусто. — Вы думаете, я ещё ребёнок? — он надул сроду не тронутые поцелуем уста. — Давай поможем мисс Беннет и уберём тарелки со стола, — увильнув от ответа, взглядом красноречиво дав понять — разговор не закончен, имеет место быть продолжение, но не в дурмане терпкого красного полусладкого. Юноша сморгнул с ресниц проступающую бисеринками слёз пелену не дожатого до пика удовольствия, схватившись за первую попавшуюся под руку посудину. Трое суток играть в нелепую молчанку, разминаясь у ванной комнаты — единственной точки соприкосновения. В последний раз Чимин даже соблаговолил улыбнуться. На остром плече висело махровое полотенце, ещё влажное и пропитанное запахом одеколона. Чонгук сонно почесал затылок и прошёл в ванную, переминаясь с ноги на ногу, но гость, возомнив себя едва не хозяином, не соизволил удалиться. — Мне нужно в туалет, — констатировал Гук, наклонив голову. Пак оставался непреклонным: включив дурака и забыв о том, что такое рамки приличия. — Я мешаю? — Бог мой, сколько же сарказма вытекало раздражением из повышенного тембра. — Будьте добры, покиньте ванную и займитесь своими делами. — Приходи в сад. Можешь не причёсываться — непослушные кудри придают тебе непередаваемый шарм, и я хочу запечатлеть это, — неожиданно выпалил в ответ. — Почему я должен это делать? — к горлу подкатило волнение, выливаясь за границы весов спокойствия — Гук ссутулил плечи. — Потому что хочешь, — мужчина не делал выбор за него, он просто знал, что Чонгук не откажет, даже если бы помешала гордыня. — В десять утра солнечный свет особенно изумителен, я не могу упустить момент. Юноша застыл, подзабыв о естественной нужде, и поправил растянутый ворот изношенной футболки, предназначавшейся лишь для сна. Чимин протянул ладонь — исходящее от неё тепло ласкало скулы, а пальцы, нежно скользящие от виска к линии подбородка, шершавыми подушечками оставляли незримый след. Чон толкнулся в руку, будто требующий ласки и льнущий при каждой удобной возможности котёнок, и, прикрывая глаза, ощутил, как подкашиваются ноги. — Пожалуйста, — Пак просил совсем не умоляюще, словно бросив слово невпопад, не чувствуя того, чем обычно прельщает просьба. Но парень сдался, особо и не боровшись. — Дайте мне время, и я спущусь через пять минут. Все чудеса света, художественно вырисованные мазки восхода солнца на небосводе и другие живописные пейзажи, виданные Чимином раннее в путешествиях по неизведанным уголкам мира, превращались в ничтожную пыль, значительно проигрывая красоте юного ангела с кроличьей улыбкой. Солнечных зайчиков карусель плясала в русых лохматых локонах, перепрыгивая на пушистые ресницы, коими Чон укрывал чувствительные глазки от утреннего сияния, направленного прямиком ему в лицо. Персикового цвета рубашка со старанно накрахмаленным воротником, две отсутствующих верхних пуговицы, открывающих вид на гладкость молодой кожи и её волнующий оттенок. Босые ноги уверенно ступали на траву, зарываясь в её зелень пальцами — парень чувствовал себя в саду как нельзя уютно, демонстрируя, что вот он — его настоящий дом под чистым небом. — Не пытайся позировать, просто делай, что чувствуешь, — Пак сжал в руках новёхонький фотоаппарат, использованный от силы три раза, и направил объектив на Чонгука. Плёнки было более, чем достаточно для хороших фото, но мужчина в полной мере осознавал — ему всё равно будет не хватать всего великолепия румяных щёк и больших оленьих глазок. — Мне встать вот так? — он заломил руку за голову, как те самые модели в журналах, и выставил правую ногу вперёд, вызвав у Чимина надрывистый смех. — Чем ты обычно занимаешься здесь, в саду? Представь, что меня нет. — Будет сложно, ведь я обнажаю душу, пребывая в одиночестве и тишине. Я не настолько доверяю Вам, но могу приоткрыть завесу, — глаза засверкали нешуточным азартом. — В обмен на просьбу. — Неужели? Всё так серьёзно? — мужчина искреннее удивился, даже и не стараясь подделывать собственную реакцию, ведь был озадачен, но заинтересован неожиданным лукавством, отдающим в голосе Гука. — Что ж, я внимательно слушаю. Чего ты желаешь? Чонгук прикусил нижнюю губу, разрешив Паку узреть махонькое очаровательное пятнышко под ней — чудесная родинка манила к поцелую. Юноша подошёл ближе, сократив и так небольшую дистанцию между ними, приподнявшись на носках: — Поцелуй. В губы. Настоящий, — каждое произнесённое слово не уступало в сладости и тягучести миндальной нуге, прилипающей к зубам. — А если нас заметят? — То есть, сам поцелуй Вас не удручает? — С чего бы, Чонгук? — Чимин похабно ухмыльнулся, но в мгновение ока вернул лицу мнимую серьёзность, якобы показывающую зрелость — несмотря на возраст, Пак никогда не отличался излишней взрослостью, предпочитая чаще валять дурака. Но сейчас именно тот миг, когда стоит повременить и сохранить выдержанность. — Просто не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Тяжело понять тягу мужчин друг к другу, а такого юного, как ты, к зрелому, как я — тем более. — Я всего лишь хочу испытать удовольствие. То самое, о котором пишут в романах. Или для этого нужна любовь? — в ожидании, он терял веру в то, что получит желаемое. Такой глупый ребёнок, возомнивший, что может требовать о подобном. — Достаточно одной искорки, возникшей между людьми. Её не обязательно зовут любовью, ведь это чувство сильнее всего на свете, и просто так оно не появляется. — Прошу Вас. Я никому не расскажу, клянусь! Унесу наш секрет с собой в могилу, только поцелуйте. Подарите этот прекрасный миг мне на день рождения. — Тебе не нужно просить, чтобы я упал к твоим ногам, — оглянулся по сторонам, убедившись, что они с Чоном одни. — Ты и сам не подозреваешь о том, что твоя улыбка ярче того блеклого пятна, называемого солнцем. И я покорён ею. Тобой. — на некое незапланированное, но сокровенное признание Чонгук ответил молчанием, шокировано уставившись на чиминовы губы. Он не решался приблизиться, осуществить мечту, возникшую из неоткуда несколько дней назад. — Мистер… — Чимин. Для тебя я — Чимин, — он остановил юношу, приложив палец к его устам. — Вдыхай и выдыхай моё имя. — Боюсь, что задохнусь, — Чон облизнулся, сломав последнюю существующую для Пака преграду. Контроль покинул разум, махнув ручкой на прощание. Поцелуй. Знойный, опаляющий нежную кожу губ — чиминова рука на точёной талии Чонгука, он прижимает хрупкое тело к себе, ловя ртом рваные вздохи. Парень плавился в чужих объятьях, растекаясь по земле раскалённым свинцом. Мужчине приходилось крепко держать его, дабы не дать упасть — он чувствовал своей кожей каждую, до единой, мурашку, пробегающую по телу Гука. Юноша негромко застонал, — надломленно, разбито, — требуя, чтобы поцелуй не прекращался никогда, продолжаясь вечность, которой всегда будет мало. Но Чимин терял остатки самообладания, целуя всё глубже. Ощутил все душевные терзания творца, в тот час, когда не его, а божье творение заслуживало всех высших похвал. Вкус зацелованного рта точно лакомство, пряное и острое, своей дивностью пленяло избалованного любовью гурмана-сердцееда. Чон был совершенно иным, золотым слитком среди набросанных друг на друга брёвен, идеально ровный, сглаженный по углам, блещущий и переливающийся даже без света — и в окутывающей тьме, без сомнений, самый драгоценный. Зажатые в ладонях щёки — как маков цвет, взволнованно вздымающаяся грудная клетка прилегает к чужой кожа к коже. Пак так ничтожно слаб напротив дрожания тела, которое ему не принадлежит, и юношеских уст, отвечающих неумело на взрослый поцелуй, ворующий необходимое для жизни дыхание. — Теперь вернись на место, — мужчина принуждал своё скороспостижное грехопадение прерваться, пока не погряз в скверне собственных же нечистых помыслов, не разбирая, кто перед ним: ангел, или же демон, скрывающийся под невинным светлым обликом. — Вы украли мой первый поцелуй, — как ярко засверкала улыбка прелестного ребёнка солнца, приковывая к себе око объектива. — Для меня это большая честь, Чонгук, — первая фотография была сделана, осчастливив владельца камеры нереальнейшим кадром, достойным восхищения. — Как и обещал, я покажу вам кое-что секретное. В полночь в моей комнате. Тюль воздушной оконной занавески тенью отплясывала под лунного сияния серебром, струясь лёгкой тканью по ночным потокам крадущегося ветерка. Фигуры на стенах химерно видоизменялись, принимая очертания всё необычнее и забавнее, отскакивая от небольшого пламени свечи, которую Чонгук держал в обеих руках, как оберег. Изнеможение бросало в кипящий котёл, желание сорваться и побежать к Чимину превышало все потребности на данный момент. Юноша снова и снова сводил ноги, хотя бы недостаточным трением плоти о бёдра доставляя удовольствие, что иглами укалывало в самые потаенные места. Вселенная была создана в тишине, так и их мир начался с отсутствия каких-либо звуков, словно безмолвие — единственный язык, что им известен. Чимин прокрался бесшумно, не потревожив мягким шагом ни пылинки, но побудив Чонгука застыть, выбросить из головы само понятие «безмятежности». Сердце колотилось, истерило как под прицелом и норовило убежать куда-нибудь в пятки, но на лице не страх стягивал уголки губ, скорее любопытство. Кровать отпружинила под весом мужчины, когда тот присел и наклонился, погасив свечу. То самое пламя скрылось в узкой юношеской груди, к которой Чонгук приложил ладонь — пульсация под кожей отбивала ритм, в нём парень тоже слышал свою чарующую, но пугающую песню. Пальцы Пака прошлись по рёбрам, будто пианист-виртуоз в безумстве писал симфонию всей своей жизни, после с незримой трепетностью лаская чёрно-белые клавиши — он пересчитывал косточки, спускаясь ниже. Чон остановил его, совершенно очаровательно вскрикнув, схватившись за кисть: он не был уверен, что выдержит интимные касания, но Чимин успокаивающе поцеловал в висок и улыбнулся. Тьма комнаты, пятнами ползущая по стенам и интерьеру, не давала в полной мере разглядеть лицо мужчины, но Чонгук питал доверие к тому, постепенно расслабляясь. Ему не навредят. Пак опустился на колени у кровати, подтягивая юношу к себе за стройные ноги. Бархатистость волосков от лодыжек до кромки нижнего белья будоражила всё чиминово нутро, вытаскивая наружу истинную сущность, увлечённую молодой и девственной добычей. Он поднял одну из ног, сжимая упругие мышцы в руках, чувствуя под подушечками гусиную кожу, вызванную то ли холодом, то ли возбуждением. Чимину хотелось верить, что вторым. Выдохнул в уязвимое местечко под коленкой и заклеймил поцелуем, норовя оставить отпечаток своих губ навечно, чтобы никто больше не смел касаться там, где всё предначертано лишь ему одному. Чонгук стиснул в кулаках шёлк одеяла и откинул голову, испытывая сласть, дарованную небесами — свёл свои ноги и сдержал стон, вызванный чем-то столь ещё невинным, но для юноши значимым. — Хочешь, я останусь с тобой? — голос звучал бодро, хоть и ночь на дворе вступила в свою силу ещё пятнадцать минут назад. — А Вы можете? — Чон шептал, играясь с краями футболки, уповая на то, что мужчина действительно способен провести ночь с ним. С восемнадцатилетним наивным парнем, требующим романтики из голливудских фильмов и зарубежных романов о вечной любви до гроба. — Я не вижу твоих глаз, но прям-таки чую, что ты опять смотришь как в тот вечер. Я не смогу отказать тебе ни в чём. Никогда, — Чимин прилёг на бок и похлопал ладошкой рядом с собой. — Я буду оберегать твой сон от всех кошмаров. — Поедете с нами на озеро завтра? Я давно упрашиваю Намджуна, но он постоянно в делах, министерство не даёт ему отдыха. А брату стоит развлечься. Как и нам. Возможно, если Вы попросите, то он согласится. — Чон, уютно примостившись на чиминовом плече, зарылся носом тому в шею, щекоча кожу дыханием. — Ты не против, чтобы я провёл семейный день с вами? — Чимин, унимая свой по-детски искренний восторг, сдержанно начал гладить юношу по волосам, будто прихваливая за то, какой Чонгук прилежный мальчик. Он и был таким, заслужив звание лучшего за своё существование в этом бренном мире. — Я буду безумно рад, Чимин, — Гук зевнул, кулачком прикрывая свой нос. — И я, — вымолвил Пак в чужую макушку, невесомо её чмокнув. — Сладких снов, Чонгук. Чимин достал из чемодана потасканный блокнот с пошарпанным временем и количеством использований портсигаром, вынимая из последнего папиросу, отправляя ту белую соломину в рот, в котором ещё не побывало и капли воды. Ночь выдалась сложной, предоставляющей всё новые испытания, которые доводилось страдальчески терпеть, пересохшей глоткой жадно глотая воздух, что подобно наждачке жёстко врезался неровностями изнутри. Пак, впервые побывав в постели новой не то пасии, не то очередного предмета воздыхания, просто спал, путая пальцы в волосах, благоухающих утренней росой и сиренью, действительно улавливая нарастающей волной эпизоды скрипящей на зубах неги. Казалось, словно он существовал только в момент, когда Чонгук, изнеженный до этого лаской, забросив оголённую до бёдер ногу, повыше прикрытую футболкой, дышал с мужчиной в унисон, повторяя за старшим вдох и выдох с удивительной точностью. Юный ангел спал, сдувая сложенными бантиком губами пряди кудрей, что беспощадно щекотали лицо, и не подозревал о бурном эффекте, производимом им на Чимина, чьё терпение едва снижалось до планки ниже максимума. Ему не впервой спать с мужчиной, во всех существующих разумных и неразумных смыслах, которые только возможно описать, но он никогда не оставался неудовлетворённым, ведь все встречи лишь ради одной цели: наслаждение, всплеск адреналина по венам и, к счастью, не сломанная, пока что, кровать, у которой к чёрту расшатанные ножки и слабые по бокам царги. О изношенном матрасе и речи быть не может. Чонгук же не подходил ни на йоту на роль любовника-однодневки, бабочки подёнки, ставшей бесполезной уже на следующую ночь — его крылья с королевским размахом расправлялись, силясь вознести того к небесам, где ему и законное место. Чимин наоборот ощущал себя ослеплённым солнцем и безумной тягой к нему Икаром, чьи искусственные перья рассыпались пеплом от единственного контакта с манящим его золотистым диском. Чонгука было слишком, его же было ничтожно мало, дозировка варьировалась в зависимости от чиминовой выдержки, но понимать простую истину не доставляло хлопот: юноша являлся олицетворением пороков и целомудрия, расцветал в ладонях от пристального внимания, но плескался ядом в чуть свёрнутых лепестках. Будь у Чимина смелость испить и яду, не перебаривая себя, коснуться так, как того желает живущий в сердце дьявол, но Чонгук заслуживает лучшего, трепетного отношения и правильности происходящего. Если и так, Пак вынужден стать примером, но как же невыносимо тяжко испытывать влечение, когда главное искушение, сочный райский плод, окружён колючками. Зажатая меж губ «Честерфилд» дымилась хорошенько прожаренным крепким табаком, горечь которого разбегалась от кончика языка до его основания, где вкус чувствовался особенно ощутимо и гадко. Вертя в пальцах ручку, в мыслях склеивал плёночные кадры с Чонгуком посекундно, намереваясь вылить всё накопившееся на чистый лист, но слов было чересчур. 6 сентября. Спал я плохо, спина намертво приросла к простыне, а конечности болезненно затекли, но я не имел права шелохнуться: Чонгук, ослепительный мальчик, сияющий ярче, чем знаменитое итальянское солнце, под которым я жил долгие годы, жался ко мне во сне. Его дыхание сливалось с моим, я посчитал наше ночное свидание чем-то излишне интимным, невзирая на то, что я никогда не отказывал себе в любых извращениях с бывшими партнёрами. Его дрожащие в моих руках коленки, израненные мелкими царапинами и испорченные лиловыми пятнистыми синяками, на одном уровне с моим лицом. Я целовал ту кожу, так желая вкусить чуть больше, разрешить греху управлять мной. Я почти сорвался, пока ангел не взвыл, затрясся не в моих объятиях, как осиновый лист. Не сумел я поймать устами его полноценный стон, дарованный мне как похвалу за сдержанность. Чувствую себя одержимым им — юным напоминанием о моей бурной молодости, не кончающейся до сих пор. Но я не стану порочить мою сентябрьскую влюблённость, греющую ещё так по-июньски. Чонгук, мой дорогой Чонгук, главная причина остаться в Новом Орлеане, забыть о прежней жизни и строить новую. Но сумею ли я отказаться от всего, не получив взамен, возможно, ничего? Существовать в тени ошарашивающих чувств или же забыть, зачеркнуть исписанные думами строки. Кто-то тактично постучался, сообщая о своём присутствии — дверь отворилась, а на пороге стоял Намджун, улыбающийся слишком искренне для раннего утра. Тёмные круги под его уставшими глазами сулили о дальнейшей тяжкой работе, не дающей другу заслуженного отдыха, о котором тот, наверняка, так грезит. Он поправил ворот выглаженного синего пиджака, струсив с ткани несуществующие пылинки, и приблизился к столу. — Утро доброе. А ты, я вижу, бросился в омут раздумий. Чашечка бодрящего кофе тебе бы не помешала, — Джун осмотрелся в комнате, словно находясь в ней впервые, разглядывая всё те же знакомые узорчатые обои, мешковатые оливковые шторы с оборками, дубовый сервант с расставленными в нём сервизами, привезёнными родителями из разных стран, как напоминание о них же самих для их детей. Тот самый стол, на котором Намджун с Чонгуком в детстве вырезали имена друг друга, поклявшись, что будут вместе навсегда. Воспоминания о былом счастье трепетом согревали сердце, мужчина вздохнул и провёл пальцем по гладкой, местами с зазубринами, поверхности. — А тебе бы, друг мой, не помешала передышка. Ты у нас персона важная, но как тебе идея, которую подкинул твой брат: съездить сегодня на Пончартрейн, м? Только не говори, что я его выдал, но Чонгук беспокоится о тебе, — Чимин закрыл блокнот, отставляя тот в сторону, и важно сложил руки на столе, будто ведя переговоры с представителем правительства. Так оно и было, только вот Намджун не просто политик, а ещё и лучший приятель. — На самом деле, идея отличная, — Джун поджал губы и разочарованно выдохнул, глядя куда-то в верхний угол комнаты. — Не уверен, что у меня есть время на это. — Да брось. Чего тебе стоит провести всего один день в спокойствии, при этом не работая? Представь, насколько сильно Чонгук будет счастлив такой возможности! — Не хотелось бы его разочаровывать. Мы так редко выбираемся куда-нибудь вместе. — Тогда порадуй братишку и отвези его на озеро. Отдохнёшь сам, подышишь свежим воздухом. Поди и решения какие-то важные на ум придут, ещё спасибо мне скажешь. — А ты с нами? — Чонгук сам предложил, но, скорее, из вежливости. Его больше интересовало, чтобы я тебя уговорил. — Поезжай, втроём веселее, раз уж на то пошло. Негоже, чтобы мой гость провёл день в гордом одиночестве, пока я отдыхаю. Да и кажется мне, Чонгуку ты нравишься, поэтому не вижу причины тебя оставлять. — Я боялся, что он меня невзлюбит, — последняя затяжка отдавалась лёгким головокружением, Чимин потушил папиросу в предусмотрительно оставленную мисс Беннет на столе пепельницу. — Чон придирчив к окружающим, но ценит тех, кто с ним открыт, — Намджун обратил внимание на свои серебряные запонки, блики от которых дрожали на вазе, коей принадлежало красноречивое название «Дева в гиацинтах» — отец подарил её матери на пятнадцатую годовщину свадьбы, заранее приобрёв презент в антикварном магазинчике Авиньона. Мама не упускала возможности снова и снова, с присущим ей выражением, поведать, какие же потрясающие во Франции лавандовые поля. — Что ж, буду в курсе. Так… мне доставать плавки, или не будем рисковать мочить наши старческие косточки в озере? — мужчина оторвался от мыслей о семье, далёкой, вынуждающей скучать с каждым днём всё больше, и хлопнул в ладоши: — Отдыхать, так отдыхать, Чимин. Столь неподвижно было лицо Пака, когда он спустился вниз, дабы позавтракать, на ходу затягивая запа́х халата поясом, подчёркивая им талию. Чонгук на ногах ещё с самого утра: ожидал проснуться в объятиях, но пребывал в глубочайшем разочаровании, узрев пустующую левую половину кровати. След мужчины простыл, видимо, давно: от подушки, с оставленной на ней отметиной и запахом дорогого шампуня, разило холодом, но юноша не отчаивался, предельно ясно осознавая, что всё в порядке. О их отношениях никто не должен прознать, каким-то чудом учуять крепнущую между ними связь, рождённую в грехе — не поймут, заклеймят непотребным ярлыком, вынудят Чимина уехать туда, откуда явился. Именно такой нелестный сценарный представлял себе Гук, до глубины души опасаясь за их общее будущее, которому стоит дать ничтожный шанс. По указаниям единственной хозяйки в доме, Чонгук старательно вымешивал тесто для пирога, добавляя в него ещё чуть-чуть муки для необходимой упругости, устремив взгляд в миску. Он всё размышлял о своём плане, которому не было суждено сбыться: для ночного гостя планировалось выступление. Чон хотел спеть, продемонстрировать и внутреннюю красоту, позволив ещё кому-то услышать свои написанные, а после идущие в стол песни. Но как только силуэт мужчины показался в дверях, голос предательски утих, срываясь на жалкий шёпот, различимый разве что стетоскопом — ноты не собирались выбираться из укромного местечка под рёбрами. Парень проследил за жестом изящной руки гостя, которой тот ухватился за ушко чашки, после медленно поднеся её к устам: свежеприготовленный кофе заполонил своим ароматом всю кухню, не минуя ни единого уголка. Смочив губы горечью напитка и довольно хмыкнув, Чимин забросил ногу на ногу, проявив интерес к занятию молодого помощника домработницы: — Не считаешь, что это женское занятие, Чонгук? — мужчина и сам не утруждался понимать смысл сказанных им слов. Будто и не пытаясь подколоть, но всё же мелко насмехаясь. — Для того, чтобы работать на кухне, не обязательно рождаться женщиной, мистер Пак, — Чонгук не поддавался, обыденно продолжив заниматься тестом, помогая мисс Беннет на постоянной основе — то, насколько ловко он обходился с кухонными принадлежностями и ингредиентами, ни на секунду не задумываясь, что и как ему использовать — восхищало. — Слова не мальчика, а мужчины! Верно? — хозяйка по-матерински взъерошила чонгуковы волосы. — Вы не представляете, какие вкусности наш Чонгуки умеет готовить. Пальчики оближешь! — перед Чимином в ту же секунду появились две тарелки на выбор для предстоящего завтрака, но он не захотел отказывать себе в удовольствии полакомиться всеми угощениями, которые для него готовят. В одинокой квартирке на окраине Италии и не пахло тем настоящим уютом, исходящим от мисс Беннет и её тёплого отношения к, казалось бы, чужим людям, у которых она работает. Такое ни за какие деньги не купишь. — Да, Вы правы. Надеюсь, юный повар как-нибудь угостит меня своей стряпнёй, — Гук принялся за начинку, засыпая яблоки сахаром и корицей, забавно чихая, когда приправа рассеялась в воздухе и пробралась в ноздри. Чимин, не отрывая взгляда, прыснул в кулак, находя это очаровательным. Именно в подобном и заключался шарм Чонгука: он мог быть соблазнительным в своей невинности и притягивающим в нелепой неловкости. Намджун, который обычно завтракает быстрее всех и уже спешит на работу, сегодня сделал исключение из правил и явился, не торопясь ступая ко всем сидящим за столом. Дорогой пиджак он сменил на просторную рубашку, предпочёв удобство напыщенной красоте. Очки всё так же оставались неотъемлемым атрибутом, натирая переносицу до покраснений — Джун не мог не поправлять их раз за разом, пока те не встали на нужное место, где уже красовался маленький, почти незаметный, но след от оправы. Он отодвинул стул рядом с братом и присел, чувствуя себя необычно, но хорошо — никакой суматохи, свисающих на голову обязанностей и требовательных коллег, орущих прямо в уши. Мир и покой, согревающий домашний очаг и семья в лице брата, мисс Беннет и лучшего друга. Было трудно поверить в то, что не нужно никуда спешить, но мужчина расслабил плечи, ссутулился и положил локти на стол, как того этикет не жалует, улыбчиво попросив у домохозяйки зелёный чай и что-нибудь на завтрак. Желательно жирное и вредное, чтобы набить желудок до отвала. — Готовишься к поездке, Чон? — бросил Намджун словно «между прочим», но младший намёк уловил и удивлённо на него уставился сверкающими от счастья глазами, не двигаясь. Корица окрасила пальцы в коричневый, чуток щипая нежную тонкую кожу на сгибах фаланг. — Ты бросишь все дела ради меня и Пончартрейна? — парню не верилось в происходящее. — Спрашиваешь. Пусть это будет ещё одним моим подарком на твой день рождения, братишка, — в уголке губ заиграла ухмылка и закрасовалась ямочка. Чонгук смотрел на Чимина с необъятной благодарностью, расточающейся щекоткой в грудной клетке и ниже — тот в ответ подмигнул и откусил кусочек тоста с джемом. Всё получилось. От тянущихся изжелта-зелёной лентой деревьев, с пока ещё пышными кронами и не содранными сентябрём листьями, рябило в глазах — смесь всех известных Чонгуку зеленоватых оттенков бесформенной массой пролетала за окном. Сквозняк от скорости, выше дозволенной, проскальзывал во внутрь салона Кадиллака и задирал штанины излюбленных бриджей, которые юноше приходилось постоянно поправлять. Но даже холод, вперемешку с залетающими в рот насекомыми, не преуменьшал чонового восторга от того, что в кои-то веки вышло уломать брата на поездку загород. А теперь ещё и приятным бонусом служило присутствие Чимина, взгляд чьих глаз не смел соскользнуть с пролегающей впереди дороги. Мужчина сел за руль, посчитав, что Намджун вообще не должен никаким образом напрягаться, и сегодня он будет и водителем, и проводником, и слугой — кем угодно. Друг жест доброй воли оценил, не став перечить — плюхнувшись на пассажирское место и достав из сумки очередное мудрёное чтиво, которое Чон не особо понимал даже из-за самого названия. Путь предстоял долгий и выматывающий, но никто и не думал жаловаться, ведь день обещал быть замечательным. Мисс Беннет упаковала несколько видов бутербродов с вкуснейшими начинками, хрустящие овощи, сладкие яблоки и напитки, но Чонгук запихнул ещё горсть конфет и жвачек. Перекатывая во рту карамельную конфету с правой щёки в левую и назад, толкая её языком к зубам, Гук лениво разлёгся на заднем сидении, затаившись за шуршащим в его руках пакетом. Из импровизированного укрытия он мог подсматривать за Паком, при этом не будучи пойманным с поличным, что позволяло наслаждаться прелестным видом выбритого блондинистого затылка, одинокой родинки на смуглой коже шеи и прикрытого тонкой бретелей майки плеча, с которого маняще соскользнула рубаха. Мыслей непокорных вереница одна за другой струились потоком необузданных фантазий, чьи смелые детали пугающе заполняли собой неподготовленный к ним молодой разум. На автомате облизнув уста, изъявив желание дотронуться губами — головой Чон в небесах витает, врезается в пушистые облаков завитки, а руки, дрожа и стиснув пакет, сдерживают минутный порыв, содержащийся в касании к острой напряжённой челюсти. Лишь доносящийся из магнитолы голос радиодиктора, оповещающий о погоде, сумел утихомирить негаснувшие в искушении думы. И Гук завёл беседу: — О чём читаешь? — парень вклинился посерединке между сидений, локтями оперевшись. — Вряд ли тебе будет интересно, — усмехнулся брат, повернувшись. — но раз уж ты спросил, то это книга о том, как важно быть открытым не только с другими, но и с самим собой. О том, как часто мы, боясь своих же мыслей, совершаем ошибки и рушим жизни — и свои, и чужие. О самопознании и саморазрушении, ошибках в чувствах и неправильных действиях, у которых есть последствия. Я популярно объяснил? — О боги, мы на озеро едем или на научную конференцию? — Чимин съязвил, отгородившись от проблеска закравшейся в мозгу ассоциации с тем, что и сам Пак проживает день за днём, то поддавшись им, то убегая от неугомонных проявлений слабости. — Вот поэтому я и не делюсь своими увлечениями. Меня не понимают! — Джун смешно насупил брови и сморщил нос, становясь похожим на недовольного ребёнка. — Стоило бы вам тоже ознакомиться с хорошей литературой, да только тут нет картинок и похабных историй, чтобы вас увлечь. — Похабные истории? А можно мне? — оживился Чонгук. — А не рановато ли тебе? — Пак сильнее сжал руль и надавил на педаль газа, ускорившись: прибыть на место хотелось поскорее, дабы запрыгнуть в воду и охладиться. — Только недавно взрослым стал считаться. — Мало ли, что мне рановато, мистер Пак, — Чон уколол в самое слабое и глубоко затаенное, мастерски воспользовавшись моментом и причмокивая этой дурацкой конфетой, исчезающей меж губ. — Несносный, — он замотал головой и вернулся к дороге, но всё равно бросая на юношу косые взгляды через зеркало. — Я думал, вы ладите, — в голосе не прозвучало ни капли укоризненности, только непонимание. — Ладим. Это у нас фишка такая, — и взыграла в мальчишеском нутре необходимая шалость, когда он пальцами зажал чиминовы уши и потянул за них, при этом смеясь, но всё же не переигрывая, дабы не мешать водить. Пак растаял и в шутку пригрозил, руки те не убирая: — Именно. Фишка. Но если кто-то не угомонится, получит по заднице. И не погляжу, что взрослый. Лишь один в салоне, с виниловой, под цвет кузова, отделкой, не вникал в полной мере в смысл диалога, элементарно не зная о скрытых от него подробностях, но закрались в его голову недобрые мысли, которые он поспешил отмахнуть. Чонгук расстёгивает рубашку, нерасторопно вытаскивая глянцевые пуговицы из петель, постепенно приоткрывая завесу, за которой Чимин всё ещё держал себя в рамках. Обнажив усыпанную солнечными пятнышками грудь, впалый живот, напряжённый и покрытый юношеским пушком, проходясь кончиками пальцев по проглядывающимся рёбрам. Бриджи следующими свалились к лодыжкам, тёмные плавки выгодно подчёркивали ещё не совсем мужественные, но уже и не угловатые формы, за которые, пришлось признать, мужчине хотелось ухватиться, будто это последнее, чего могли касаться его руки. За плечами Пака куча умелых любовников да любовниц, отдающих откровения своих сердец как что-то непотребное, разменивающихся на чувства под действием чиминовых чар. Сотни романов, исписанных чернилами листов с признаниями в любви, которой толком и не существовало — залитый слезами и испачканный в туши ворот, в который дамы рвались плакаться, услышав ранимое: «Мне жаль, но пришло время расстаться». Он вспоминает ту пору с болезненной улыбкой, укрывающей истину, что всё это время нехило пряталась в вине. Чимин был не тем, не пределом мечтаний и идеалом умов влюблённых, легко выбрасывал ненужное, стряхивая с ладоней призрачные отпечатки былого. Секс. Порою чувственный, с томными охами да ахами, до скрипа неудобной кровати и исполосанных ногтями лопаток — было достаточно единичных свиданий, больше походимых на сновидение. Весь мираж утекал вслед за ночью, меняющейся на ничем не омрачённый рассвет: в нём мужчина видовал спасение. Чон не раскрывался, по-прежнему защищаясь остриями шипов — от него того и не требовалось, ведь мальчишка был важен сам по себе, без интимных лобызаний, совершенно обыкновенных и привычных. Спорить было бы неописуемой глупостью. Чимин, конечно же, пылко желал присвоить себе, заклеймить каждый уголочек кожи, показать всю прелесть слияния двух тел, в котором и таилось единение сердец, бьющихся в такт. Он ждал сигнала, секретного знака, приближения к намеченной точке на грани старта — тронуть парня без его на того согласия Пак приравнивал к преступлению. Потому и позволил себе целомудренный, по его мнению, поцелуй под коленом и поглаживания по животу к кромке трусов, не передвигаясь ни на миллиметр. Нехотя раздевшись и раскинув на земле полотенце, Чимин обратился к Намджуну, всё так же сидевшему в одежде и при книге: — Будешь купаться в этом? — Я зачитался, — он произнёс виновато, прищурившись и встряхнувшись. От движения левый глаз прикрыла непослушная прядь волос, которую друг заботливо отбросил в сторону одним махом руки. — Я рад, что ты можешь отдыхать и заниматься любимым делом, но мы всё-таки на озере, поэтому не соизволишь ли ты, — блондин кивнул на толстый томик чтива. — Убрать её и раздеться наконец? — Хорошо, капитан, сегодня ты командуешь, — Джун оторвался от чтения и действительно положил книгу куда-то в зелень травы, принявшись стягивать одежду и с себя, ведь Чимин и Чонгук уже стояли в плавках, а одежда их покоилась на земле. — Я попробую как водичка, — вызвался самый младший добровольцем, ступая к берегу. Его уста украсила усмешка: хотелось съесть, подавившись ею чересчур приторной, доводящей до диабета. Растянувшаяся по горизонту иссиза-голубая гладь спокойнейших вод Пончартрейна обволокла кожу ступающих в неё пяток, охладив ноги льнущими волнами — Гук понемногу передвигался дальше, а его плечи уже сравнялись с уровнем озера. Русая макушка выглядела гармонично средь голубых и жёлтых оттенков окружающего пейзажа, до боли знакомого и отпечатанного на сетчатке. Намджун по-ребячески ввалился на песок, раздвинув ноги, и опустил в него свои ладони, оставляя на пляже отпечатки рук, как бывало в детстве. Чон исчезал меж сверкающих золотом лучей и приятных глазу волн, ныряя в объятия глубин озера, а Чимин, тем временем, зачесал назад волосы, подставляя солнцу своё лицо. Джун задавался вопросом: а реально ли всё это? Сколько помнит себя, семейные вылазки сюда были для него важнее любых праздников, даже дни рождения и благодарения ни в какую не шли с возможностью побыть вместе вот так, без посторонних. Те знаменитые мамины круассаны, которые она заботливо пекла, проснувшись в дичайшую рань, лишь бы успеть, сладкий охлаждённый чай с имбирём и мёдом. Отцовские наставления и приготовления к рыбалке, куча удочек и снастей, различных наживок для наивных рыбёшек — он объяснял как важно терпение, ведь только выждав и вовремя подсекнув, можно надеяться на крупный улов. Не хватало сущих мелочей: таких, как мамин трёп о том, что на озере может быть холодно и стоит взять тёплые вещи. Или же шуток отца на эту тему, когда мать дулась и отворачивалась к окну, а тот останавливал машину и обещал: если она не простит, то никто никуда не поедет. В такой атмосфере проходило всё воистину счастливое детство, и Намджуну так жаль, что он не способен дать Чонгуку сейчас чего-то подобного хотя бы на треть. Родители далеко, за тридевять земель, живут в своё удовольствие, путешествуя по миру, а он стал для брата и матерью, и отцом, не смея и думать о том, чтобы винить семью в чём-либо. Они заслужили на отдых, отдельную от сыновей радость вдвоём, которой не досталось смолоду — Чон с Намджуном тоскуют, правда, но ждут и верят, что семья воссоединится. И пока старший из кожи вон лезет, чтобы младший не раскисал, не подпуская к нему никого, желающего навредить. Он обращает взор на товарища, локтями упирающегося в нагретый песок и перебирающего пальцами. У того взгляд с поволокой, прикушенная резцом нижняя губа и скрещённые ноги. Там вдалеке Чонгук машет, выплывая из воды и расправляя гордо плечи, будто он своим заплывом выиграл золотую олимпийскую медаль: Чимин смотрит на него, изучая. Пожирая, как лев свою добычу. Так же он смотрел на Намджуна, когда оба были молоды и глупы, находили соблазн в запретах и объятиях друг друга. В голове сложился пазл, сопоставились все очевидные факты: во рту загорчило и ком застрял в глотке, царапая кожу изнутри. Пусть догадка таковой и останется. — Ты понимаешь, что он ещё ребёнок? — слова давались тяжело, голос вздрагивал после вынужденных пауз. Не хотелось выдавать желаемое за действительное. — Джун… — препираться нет смысла, оправдываться — тем более. Искать отговорки и лукавить с лучшим другом, за спиной которого соблазнял его младшего брата — непростительный грех. Но Чимин знает, ощущает тем самым мешочком с чувствами за грудной клеткой, называемым сердцем, что тот не станет рубить с плеча и попытается понять. Прислушается. Не в его правилах рушить то, что строилось не за один день, но глаза не могли уже находить поддержку в тех, что напротив. Пока всё не прояснится. — Я был так слеп, — он нырнул лицом в ладони, забив на песок и прилипшие к коже камни. Неоднозначность полоснула лезвием по горлу, не позволив ровно дышать. — Пожалуйста, скажи мне, что это не то, о чём я думаю, Чимин. Что я выдумываю, начитавшись своих книжек. — Ты не выдумываешь. — Ох, чёрт, — пальцы сместились на волосы и слегка сжали у корней, потянув. — Я не трогал его. С Чонгуком всё иначе, верь мне. Я многого не прошу, только понимания. — Ему восемнадцать, он не осознаёт, что творит. Но тебе двадцать семь, — сворованные под лестницей поцелуи, зажатые в руках бока, шёпот разжигающих непристойностей и чувство всепозволенности, когда они друг с другом. Первый необычный опыт, разочарование в том, что может быть иначе. Намджун шипит от пробегающих по коже неприятных мурашек и сменяющихся одна за другой картинок в мыслях. Но он верит другу, узрев незнакомый доселе блеск в глазах, даже опечалившись тому, что с ним и близко не было также. — Пообещай, что не ранишь его. — Как тебя тогда, — выдохнул Чимин, схватив первый попавшийся под руку камень. — Ты заслуживал любви, которой я не мог дать тебе. — замахнулся, бросив его со всей силы да подальше. — А теперь ты отдашь её Чонгуку, — мужчина метался меж двух огней, не зная, прислушаться к ангелу на плече, или же дьяволу. Он боялся за Чона, или за себя, не способного смириться с тем, что всё досталось не ему спустя десять лет? Чувства утеряли былую силу, но обида всегда кровоточила глубокой раной. — Я не могу контролировать то, чего не понимаю. Огонь в моём сердце не поутихнет по велению разума, и это убивает. — Мне ли не знать. — Я должен уехать? — произносит потише, дабы Чонгук точно не услышал. — Я.. — Намджун в растерянности, впервые за столько времени. — Я не могу винить тебя, а брата тем более. Разлучать, раз уж на то пошло. Но ты уверен, что вас ждёт счастливый финал, а не такой, как у нас? — Всё зависит от него, Джун, только от него. — Сделай правильный выбор, Чимин. — и оба замолчали, словно переваривая слова друг другу сказанные. Пять минут спустя Чон уже приближался, размахивая влажными волосами, подобно милому щенку, и поднял руки вверх: — Где моя награда? Я плыл как спортсмен! — он подскочил на месте и вытряхнул из плавок мелкий мусор, заплывший туда вместе с водой. — Чего такие кислые? Айда купаться, старики! — Да так, рассказывал Чимину о книгах, что читал последними, а он литературу не особо жалует, вот и заскучал. Пошли, мне стоит хотя бы намочиться. — Я вас догоню. Пончартрейн стал тем памятным местом, где Чимину пришлось обнажиться, вынув из укрытых от чужих глаз карманов признание. И самому себе в том числе. Чонгук не минутное помутнение, увлечение на ночь. Он важнее удовольствия и желаний, сотканный из противоречий, сосредоточенных и в Паке. В руках опять оказывается сигарета, зажжённая с очевидной целью — Чимину сейчас глубоко наплевать на окружающую среду и её загрязнение. Природа не нуждалась в спасении, когда стоял вопрос ребром о спасении чего-то другого, более значительного. Чонгук с Намджуном похожи: от этого наблюдения что-то ноет за грудиной и ослабевают лёгкие после затяжки, а пальцы дрожат, силясь стряхнуть пепел, но бьют по сигарете чересчур слабо. Друг не раскрыл тайну, удерживая на своих плечах, как могучий титан, вот-вот ухнувшие вниз колонны и потолок воображаемого театра, в котором Чон отошёл на второй план повествования, уйдя за кулисы. Ошибки зижделись на невозможности определиться, отколоть от общего куска важное — потребность в нём целиком надвигалась туманом на здравомыслие. Урвать куш, выйти сухим из воды, когда тебя буквально со всех сторон окружает жидкость, не обдумывать дальнейшие действия и объяснения. Чонгуку нужно узнать, но чего это будет стоить Чимину? Младший может посчитать, что он замена брата, версия помоложе, если угодно, такой же одноразовый интерес. Пак докуривает быстро, закапывая окурок в песок, оставив там и свои размышления, а после потягивается, разомнувшись, и присоединяется к братьям. К тем двум, рядом с которыми он третий лишний, чудом не стёртый ластиком из их жизней, топтавшийся на руинах многочисленных обещаний. Намджун будет молчать и дальше, Чимин сходить с ума, а Чонгуку свезло не знать. 7 сентября. Ты, рукава закатив, напрягаешь точёные скулы, чертишь на бумаге диаграммы. Ах, Намджун, сколько всего мы утаили от вселенной и зорьких глаз людей, а я предал так низко, обменял твои чувства на свободу, которой мне, казалось, и не хватало. Но время шло: в поезде, путь которого пролегал к Риму, у меня было достаточно времени для раздумий. Я сглупил, смалодушничал, воспользовался тобой, словно мы друг другу чужие. Незнакомцы, встретившиеся ненароком. Филиппе, мой попутчик и временный товарищ, вызвался послушать рассказ — исповедь. Я раскаивался, тужил по тебе и дому, но молодость так шибко манила соблазнами, что искренне сожалеть было всё сложнее. Я забылся в крепком алкоголе, дамах юных и крепких юношах. Не знал я ни отказов, ни сожалений. Пока не встретились мы в Кастеллуччо. До сих пор тайна — как и зачем ты нашёл меня, но я прозрел в ту же секунду. И боль за свою глупость стиснула рёбра, но ты не оттолкнул, предложил разумное решение и не пожелал разрывать нашу связь. Я не ценил тебя и твои потуги, а сейчас так горько от предательства. Я и твой младший брат. Нарочно и не придумаешь, но я не жалею. Пусть, в конце дней моих, смерть соизволит поиздеваться, надругавшись над плотью и душой, но знакомство с Чонгуком — единственное, что имеет ценность. Я не откажусь от хрупкого союза, не сбегу, как трус — поклянусь себе и бумажным листам. Слышу музыку на первом этаже: то возвышающиеся, то падающие ноты, нарастающий темп агрессивной мелодии, перетекающей в мягкую. Чон сегодня играет на фортепиано и радует мою раненую душу. Идеальная осанка, натянутая, как гитарная струна, несломленная и напряжённая, без права на лишний выдох. Округлённая постановка лёгких пальцев, под натиском которых чёрно-белые клавиши издают чарующие звуки, губы приоткрываются, разрешая шёлковому тенору слиться с симфонией Иоганнеса Брамса. Слова, льющиеся из самых глубин душевных, выведенные наспех на первом попавшемся клочке бумаги — для Чимина. Про него. Мужчина неразборчив в классике, симфониям не обучен, из инструментов ему ближе испанская гитара, а из песен — самбы жгучей ритмы, но искренность строк вынуждает съёжиться, ощутить леденящий холод по затылку и позвонкам. Он засовывает руки в карманы брюк, медленно приближаясь к парню, но оставаясь всё также позади, лишь бы не прервать мальчишеской влюблённости порывы. Намджун опирается плечом на дверной косяк, склонив голову в бок, и наблюдает, будто выжидает. Таинство чоновой песни для него отнюдь не секрет, а сам брат раскрытая книга с пояснениями и пометками. Пак должен сделать всё так, как следует. В ладони тонкий плетёный браслет с подвеской: там алое сердце из тысяч драгоценных камней. Мелочь против тех мириад звёзд, искрящихся в глазах Чонгука. Песня обрывается на откровении, пальцы больше не порхают по клавишам, а веки поднимаются — подле Чона присаживается Чимин, захлопывая крышку фортепиано, предварительно взяв чужие руки в свои: — Итальянцы любят говорить: «Se son rose, fiorirann», — язык прикасается к нёбу на звучной «Р». — Если это розы, то они зацветут. — Чонгук хлопает ресницами и сводит колени, учащённо дыша. — Я не... — Ты и правда так молод, Чон, тебя ждёт яркая жизнь, богатая на события и радости. Но есть ли в ней место мне? Зацветут ли наши розы? — Пожалуйста, нас может услышать брат. Он неправильно поймёт. — Намджун надеется на то, что я могу сказать дальше, но я дам выбор тебе, — Чимин позволяет себе растянуть губы в некой недоулыбке: не фальшивой, но и не тёплой, вынужденной. — Этот браслет я купил ещё в Монте-Изола, когда только приехал. Но я хочу подарить его тому, чей облик никак не исчезнет, пробуждает во мне чувства, которые я не могу осязать. Как напоминание. — он завязывает украшение на тонком запястье. — Это какое-то безумие, мистер Пак, — вымученно, на выдохе и с дрожью под кожей. — Послушай меня, прошу. Тебе решать: дать нам шанс или нет. Я буду ждать тебя в саду под яблоней через час, если решишь, что я достоин — приходи. Если нет, оставь браслет на ручке двери в мою комнату. И я уеду, а ты меня больше не увидишь. Обдумай, я умоляю, не спеши, — застывшие на ресницах слёзы, которые Гук быстро стёр пальцами. Чимин ушёл, застучал каблуками туфель по полу и не надеясь на позитивный исход, уже сожалея о благородстве. Джун всё это время тихо стоял в углу, нервно сжимая осточертелый синий пиджак, но понимал: выбор Чонгук сделал уже заранее, когда никто и не спрашивал. Брат притих, уткнулся в крышку фортепиано взглядом, сглотнул вязкую скопившуюся во рту слюну и гладил сердечко, горящее ало-розовым. Выбирать, по правде говоря, и не хотелось, возможность неверного варианта не прельщала. Чон шмыгнул носом, обхватил запястье другой рукой, будто боясь, что подарок сам испарится, и сорвался. Побежал со всех ног за Чимином, и не собираясь фантазировать о том, какова без мужчины реальность.