ad un'occhiata.

Нью-Йорк, пока не прогнившее до косточек большое яблоко — город-мечта, туманный и наивный, с распростёртыми объятиями встретивший блудного сына-итальянца. Ведущая к пабу освещённая огромным количеством ярчайших вывесок аллея, пестрящих красным, розовым, зелёным, синим и фиолетовым: везде расклеены афиши, сообщая о грандиозном шоу сегодня вечером. Джей-Ка Голд. Восходящая звезда Голливуда, золотой голос Нового Орлеана и, без преувеличения, всей Америки, восхищённо ахавшей от каждого вздоха певца. Чимин останавливается на секунду и глядит на расположенное в сантиметрах от его лица фото: Чонгук ничуть не изменился с тех пор, как мужчина уехал. Всего после каких-то двух недель не выдержал гнёта роившихся в голове мыслей, жалящих как разъярённые пчёлы в итак самые слабые болезненные уголки. Так тяжко было оставлять то тёплыми лучами ласкавшее солнце, вечное напоминание о том, что можно любить и быть любимым в ответ, но иной выход не улыбался. Намджун был прав абсолютно во всём, предупредив, что счастливого финала у их истории не видать. Чонгук рано или поздно понял бы, что все его чувства не больше, чем увлечение, бушующие юношеские гормоны, но никак не настоящая любовь, требующая жертв. Чимину тридцать девять, в уголках глаз от конца ресничного ряда уже отчётливо видны морщины, так называемые гусиные лапки, выдающие настоящий возраст. Чонгуку сейчас, должно быть, тридцать, но выглядит он всё тем же мальчишкой с копной русых волос и россыпью веснушек — очаровательных пятнышек — на прекрасном лице, не тронутым временем. На афише он без фирменной кроличьей улыбки, позирует весь такой важный, руки в карманах держит и одну ногу выставляет вперёд: как тогда, в то пахнущее зелёной травой и яблоками утро, когда Чимин фотографировал и не верил, что способен увековечить светлый образ юного парнишки где-нибудь, кроме собственной сетчатки. Разница в возрасте теперь не кажется огромной, а тот побег рассчитывается как трусость, но ничего поделать с собой Пак не мог, день за днём испытывая муки душевных истязаний. С Намджуном периодически велись переписки, только через него было можно узнать как поживает Гук, на большее рассчитывать не приходилось. Мужчина присылал подарки, хоть и не обязан, но червоточина в сердце разрасталась до немыслимых размеров: вина, не дающая спать по ночам и вынуждающая сидеть на снотворных, иглами врезалась в плоть. — Не думал, что у меня такие старые фанаты, — нет, это уже не тот звонкий медовый голосок, звучащий мило и сладко. Мужской, не шибко глубок, ощутимо серьёзен. Чимин не был дураком, лишь притворялся, и без труда понял, кто оказался рядом с ним. — Я всего-то на девять лет старше, Чонгук, — смакует имя на языке, будто впервые вкусив тот сочный запрет, приторный и богатый другими вкусами. — А жизнь потрепала тебя, — констатировал, словно Чимин и сам не знал. — Итальянское солнце тебе явно на пользу не пошло. — Это всё загар старит. — Не уверен, но пусть. Так ты чисто случайно тут оказался или же нашёл наглость явиться ко мне на концерт? — Паку не давалось посмотреть своему прошлому в глаза, разглядеть лицо не на постере, а в жизни, посчитать новые веснушки, появившиеся родинки и заметить мелкие морщины, не портившие молодое лицо двенадцать лет назад. — Какой ответ ты хочешь услышать? — жалко, но зато правдиво и без утайки. — Честный. Вранья мне на на всю жизнь вперёд хватило. — Я не врал тебе, Чон, ни секунды. Все признания были сказаны мной абсолютно искреннее, — Чимин не выдержал и повернулся, пустив всё на самотёк, и выпалил раздражённо, потому что любил, чёрт, он любил. — Ах вот как? — смоль чёрных волос взыграла синевой под меняющей цвет вывеской паба, а в карих глазах читалась ярость, такая опасная и гипнотизирующая. Пак застыл, сложив губы в тонкую полосу. — Подарить мне надежду и сбежать — это искренне? Что ж, благодарю, зато я понял, что людям доверять не стоит и полагался лишь на себя. — У нас не было будущего, понимаешь? Ты не любил меня по-настоящему, Чон, опомнись, ты сдался, потому что никто до меня не заигрывал с тобой. Не вёл себя так, будто ты самая важная вещь на земле, — у мужчины дрожали руки, скрытые под рукавами тонкой рубашки. Он сжал их в кулаки и сам напрягся, потому что Чонгук здесь, но совсем не тот. Любовь из Нового Орлеана погибла в тот час, когда Чимин его покинул. — Меня ты не потрудился спросить, люблю я или нет, повёл себя как ребёнок, хотя младше был я. Ты мне противен, Пак, до тошноты. — Я… — Не смей больше ничего говорить. Хочешь на концерт — приходи, я выгонять не стану. Но это наша последняя встреча. Чонгук выше ростом на голову, широкоплеч и вполне хорошо сложен, местами даже мускулист, но обида в его голосе отдавала детским разочарованием от предательства того, кто обещал любить и оберегать. И Чимин способен понять почему судьба ему не соблаговолила, только вот исправлять что-либо поздно. Прошлого не вернёшь, как и того солнечного юношу, хрупкого и утончённого. Гук хмыкнул, развернувшись на каблуках ботинок, и исчез за поворотом, где разноцветные вывески уже не имели значения. До его выступления два часа, а Чимин борется с собой, ведь не пойти не может: на кону стоит слишком много, и упустить шанс — сродни нелепой смерти. Привкус родного табака во рту и будто приросшая к губам папироса: Пак дымит как в последний раз, скуривая одну сигарету, вторую и третью. Паника стремительно подносит тошноту к глотке, щекоча язычок и раздражая рвотный рефлекс: от белых трубочек, набитых вредной прожаренной травой, желудок выворачивает наизнанку. Мужчина не находит сил остановиться, дрожащими пальцами чудом удерживая папиросу меж средним и указательным. Есть время подумать, будто до этого его не было навалом. Держался смело на расстоянии, не поддавшись искушению ухватиться за ворот и вытрясти из Чимина всю душу. Именно он убил в Чоне весь свет, превратил в того, кого младший бы, в своё время, боялся больше всего. Агрессию не получалось обуздать, приручить и выпускать наружу по чуть-чуть. Она либо выплёскивалась знойной лавой, что реками магмы закупоривала вены и не поступающую в них необходимую для жизни кровь, либо накапливалась и обжигала под грудиной. Не найдя другого решения, все мешающие чувства оказывались на бумаге: с твёрдым нажимом грубо вписанные в лист слова, которые не стереть, не убрать и более не зачеркнуть. Они были, всегда существовали в голове, а теперь нашли место в песнях. Чонгук сидел в гримёрке, обшарпанной и провонявшей дешёвым бурбоном, со сломанной дверью и тараканами, ползущими по стенам. В собственном отражении не узнавал себя же, подводя глаза чёрным карандашом и рисуя на щеке сердечко. Чёрное, насквозь, будто, прогнившее. Запястье натирал кожаный ремешок, старый и потрёпанный, но снимать браслет Гук не собирался, предельно осознавая, что не сможет. Сколько бы лет не прошло, но те счастливые моменты, когда всё казалось взаимным и до щекотки искренним, останутся хотя бы на руке, украшенной наколками. Одним глотком опустошен стакан с терпким виски, отброшен в сторону, где он разбивается, осколками крошась у входа. Чонгук стирает остатки напитка с губ и морщится, то ли от крепкости, то ли от воспоминаний, доселе не выводимых из мозгов. Пухлые губы под слабой коленкой, жилистые руки сминают бёдра, а после медленно стягивают нижнее бельё, взявшись за резинку трусов. Чимин целовал долго-долго, успокаивал и слёзы юношеские от боли слизывал, входил в податливое тело осторожно, едва ли дыша. Чон узнал, что такое рай, когда от наслаждения бросило в жар и закружилась голова, похлеще, чем от алкоголя. А после пустота. Пак смылся, как и его аромат с чоновой кожи, которую тот тёр мочалкой до синяков, рыдая под струёй холодного душа. Намджун поведал о древней тайне, не совсем укрытой под кучей замков, но раньше брат об этом не распространялся, лишь смотрел как Чимин затаскивает младшего в свои сети. Чонгук обязан был учиться на своих ошибках, не искать помощи у других, а справляться самому, потому что так правильно, так необходимо. Чтобы взлететь, подобно сбитой птице с поломанным крылом, и быть выше всего, что волновало, выше облаков. — Джей, аппаратура готова, давай репетировать, — из-за двери выглянула светлая макушка Юнги. Хмельной румянец уже оставил свой след на щеках выпившего гитариста, который так же, как и Чон, справлялся с волнением перед выступлением. Лучшее успокоительное — несколько рюмок без закуски. — Дай мне пять минут, — заметив осколки на пороге, парень стушевался и посмотрел виновато, будто из-за него Чонгук разбил стакан. — Нервы, чтоб их. — Ладно, но, — серьёзный вид лица не скрыл тени беспокойства в тёмных радужках. — если ты не в порядке и хочешь чем-то поделиться, мои уши всегда готовы тебя выслушать, дружище. Только свистни. — Я знаю, — Чонгук с натяжкой улыбнулся, подняв большой палец вверх. — и благодарен за это. Но лучше скажи остальным, чтобы особо на алкоголь не налегали. Выступление лишь впереди. Мечта стала явью, а Гук так и не верил даже после сотни концертов в разных уголках страны. Начинал он с группой с малого: метался по заброшенным гаражам, хотя вполне мог попросить у Намджуна денег на студию, но гордыня держала за руки, заковывая их в наручники, потому что Чонгук способен на всё в одиночку. И он сделал то, чего от него требовала жизнь, и даже больше, преподав себе же урок: твоё будущее подвластно лишь тебе. Сдружившись с местными музыкантами, Чон и думать забыл о каком-то там Чимине, разбившем ему сердце и хрупкие ещё по-детски фантазии. Пригладив лохматые волосы, парень посмотрелся в зеркало, подметив, что сегодня он выглядит особенно помято.

***

Чиминов рот, открывшись в самом начале выступления, не закрывался до последнего сыгранного гитаристом аккорда — немой шок обвил пересохшие губы от того, насколько Чонгук другой. Невзирая на внешние отличия от маленькой копии много лет назад, отличалась и начинка: поведение Чона, развязное и провокационное, но его совершенно спокойное лицо, завораживали Пака совсем иначе. Будто перед ним и вовсе другой человек, незнакомец с высокомерным взглядом и удушающе-бархатистым голосом, что, переходя на шёпот, вводил мужчину в неосязаемый им, будто, транс, когда дурман застилал глаза плотным туманом. Гук прыгал по сцене, задирал футболку, демонстрируя открыто разрисованный наколками пресс — фактурный, наверняка, твёрдый и гладкий. Юркий язык исчезал меж губ, а когда появлялся, то остервенело обводил уста, смачивая их. Придавал коже аппетитный блеск, который Чимин захотел слизать сам, но возможности расходились порознь с желаниями. Он не вслушивался в текст, не обращал внимания на посыл, потому что Чонгук был изюминкой. Или же, лучше, вишенкой на торте — её бы Пак обхватил губами. Во время последней песни тот стянул футболку и бросил в зал, взмокший от пота и пьяный от эйфории, взмахивающий влажными волосами и после зализывающий их ладонью со лба назад. Пропитанную запахом фронтмена вещь поймала какая-то девчушка, своим писком перекрывшая громкую музыку, а Чимин в действительности позавидовал. Её удачливости, да и тому, что её то Чонгук не ненавидит. В тесных брюках почувствовался дискомфорт и знакомый жар под прилипшей к коже тканью белья — чёртова реакция на чёртового Чона, закончившего концерт и отправляющегося за кулисы. — Если не сейчас, то никогда, — мямлит про себя, сглотнув. Решение давалось тяжело, как и каждый шаг навстречу страху — кошмару наяву, где Чонгук больше не улыбается. Чимин шёл по коридору, наугад выбирая нужную дверь, открывая их по очереди, но нигде Гука не оказывалось. Только голые стены и тишина. Услышав приближающиеся шаги, он окаменел на месте, как мальчишка, которого застукали за кражей. — Уборная не в этой стороне, — тот самый гитарист смотрел на него устало, явно захотев уединения, но и здесь от посторонних не спастись. — Мне нужен Чонгук, — замахал он ладонями. — Точнее, Джей-Ка Голд. — Только не говорите, что Вы какой-то там агент и хотите его раскрутить, я не поверю, — сложил руки блондин и посмотрел скептически, изогнув бровь, проглядывающуюся из-под чёлки. — Нет, старый знакомый. — Так тоже многие говорят. То брат, то сват, то старый знакомый. Лишь бы познакомиться со звездой. — Меня зовут Чимин. Можете передать Чону, что я буду ждать его за пабом. Это всё, чего я прошу. — Он курит у чёрного входа. Поспешите, — гитарист почесал затылок и пошёл дальше. Чонгук и правда курил, прислонившись спиной к холодному кирпичу облупленной стены около мусорных баков. Согнув ногу в колене, вздёрнув голову кверху к появлявшимся звёздам и мигающим фонарям. Чимин ступал неуверенно, покусывая губы раз за разом, не зная, чего ожидать от разговора. При условии, что он состоится. Ощущал свою жалкую крохотность рядом с Чоном, чья величавость выражалась даже в обыкновенном молчании. Младший потушил сигарету о подошву ботинок и выбросил окурок в кусты, будто позабыв о том, что это неправильно и за такое по головке не погладят. — Понравилось? — в воздухе рассеялось кольцо сигаретного дыма. — Что? — слегка дёрнулся Чимин, не думая, что с ним сразу заговорят. — Концерт понравился? — Ах, это. Да, конечно. Ты талантлив. — Ну так чего ты до сих пор тут, если концерт уже закончился? На бис я не выступаю и приватных перформансов не устраиваю. — Гук стоял на месте, но Паку казалось, что ещё секунда — и его вдавят лицом в асфальт. — Просто поговорить? Объясниться. Или дать отыграться за всё плохое, что я тебе причинил. — И как ты себе это представляешь? — Можешь меня ударить, если тебе полегчает. — Что? — Что слышал. Делай то, что пожелаешь. — Моя проблема в том, мистер Пак, что даже если я и захочу разбить твоё лицо в кровь, то не смогу. Чонгук на голову выше, но Чимин на одном с ним уровне, уже и не волнуется, понимая всю правильность происходящего — расправив плечи, подходит ближе на разумном расстоянии. В висках граничащая между болью и удовольствием пульсация, в ладонях щекотка с потребностью прикоснуться к Чону без спроса. Но он срывается первым, хватает за плечи и не даёт шевельнуться, прильнув к губам. Ничерта не нежно, буквально вдавливая свои уста в чужие, дико сминая их в неком подобии поцелуя — практически ничего общего с ним чоновы импульсивные действия не имели, хоть и заводили неистово. Чонгук кусался, не заботясь о возможной принесённой мужчине боли, воруя у того кислород. На самом деле, он забирал свой обратно, нагло украденный в молодости. Грубо окольцевав шею руками, сжимая пальцами и ощущая подушечками пробегающие мурашки. — Уходи, — Чон так же внезапно оторвался от губ, своими вспухшими произнося что-то столь ожидаемое, но всё же нежданное Чимином. — Уйти я всегда успею, ты уверен? — Чимин эгоистично давал последний шанс не Гуку, а себе, надеясь, что младший не прогонит. — Ты снова играешь с моими чувствами, Чимин. Ты всегда это делал. И продолжаешь сейчас, будто я всё ещё тот наивный мальчишка. — Я вижу в тебе его. — Я — не он. — Я знаю. Чимину впору быть отвергнутым, изгнанным из чонового мира навеки, без права на возможность существования его облика в воспоминаниях, но он всё ещё здесь, стоит напротив и выжидает. Скользит взглядом по напрягшемуся лицу, играющему желваками на скулах, останавливается на губах и пересчитывает трещинки. Тяжко дышит, выпуская от холода пар изо рта: грудь вздымается, под кожей сердце стучит и стучит. На Чонгуке кожаная куртка, а под ней оголённый торс и встающие дыбом волоски, но он виду не подаёт, молча анализируя сложившуюся ситуацию — стоит ли не отпускать? Когда у самого желание припечатать Пака к стене граничит с безумством. — Я больше не поддамся, Пак, играем по моим правилам. Чонгук расстёгивает брюки, недолго возившись с пуговицей и молнией, вынуждая Чимина глядеть лишь вниз, где выпирающий бугорок и влажное пятно. — Ты… Сердечный ритм ускоряется, боль прожигает грудь подобно тлеющей сигарете, легко разобравшейся с тоненькой салфеткой. — Собираюсь ли я тебя насиловать? Взять то, что хочется, и свалить? — Чонгук делает шаг вперёд и берёт чужую руку в свою, до чего же ласково обхватив пальцами запястье. Но Пак осознавал, что сюсюкаться с ним не станут. — Всё по обоюдному согласию. Последний шанс, которым ты можешь воспользоваться. После даже не вспоминай моё имя. Я предпочту задохнуться, чем стану опять вдыхать твоё. Мужчина запускает ладонь в бельё Чона, не церемонясь, потому что хочется, потому что рука сама тянется уже прикоснуться к горячей плоти. У Гука кожа раскалённая, в контрасте с холодным воздухом и ледяными ладонями Пака, до высшей отметки, до жжения. Тот вжимается в крепкую обнажённую грудь напротив и утыкается в неё носом, пока пальцами нащупывает головку члена. Чонгук не в состоянии самостоятельно держаться, стоять на ногах крепко, как того требуется, и слабость клонит его обратно к стене — лучшей опоре. Чимин приспускает брюки и высвобождает из плена трусов эрегированный член, присев на корточки. Облизнувшись и обратив свой взор вверх, где Чонгук, закрыв глаза, цепляется ногтями за выступающие кирпичи, дабы не упасть. Старший припадает к розоватой коже, оттягивая крайнюю плоть, всасывается пухлыми губами и языком каждую неровность обводит, испытывая наслаждение от того, насколько необычен для него привычный солоноватый вкус. И Чонгук шепчет что-то, словно в бреду, словно к нему так и не прикасались — или же это у Чимина губы особенные. Меж пальцев скользко, камни и прочий мелкий мусор на асфальте вгрызаются в колени, обтянутые неплотной тканью штанов, а глаза так и не привыкли ко тьме. Но Паку ничего из этого не мешает. Он не вымаливает прощения, не расплачивается за бывшие грехи, а берёт от момента всё, что способен урвать. И Чон смягчается, стонет благодарно точь-в-точь, будто вернувшись в те припавшие пылью пятидесятые. — Чимин… — всё тише и тише, а там лишь одними губами. — Ангел, — ответил он в мыслях, не осмелившись озвучить вслух. Ведёт языком тянувшуюся ниточку слюны выше, где под рёбрами надпись «забудь», с причмокиванием обцеловывает сантиметры торса до единого. — Оно того стоило? Забыл? — с придыханием произносит Чимин, принимаясь за возбуждённый сосок. — Всегда помнил, — запинаясь и разрешая себе зарыться в пшеничные волосы Пака пальцами, признался Чонгук. И льдинки, окружившие сердце, ниспадают.