Где обитают черепашки

      Солнце пробралось в небольшую комнату, пробиваясь через круглое окошко, тонкие полупрозрачные занавески, разбивая своим появлением пелену ночи, застелившую половину мира. Большого мира, в глобальном понимании, и маленького мира в крошечной норке, на большой кровати, в обнимку с мягким и крепким львом, на носу мирно сопящего черепашки. Локальный маленький мир в масштабах вселенной, но такой огромный в масштабах черепашьего хвоста, подергивающегося во сне.       Черепашке снилось тепло, рыхлый песок, в который было так прекрасно зарыться лапками, горячие камни, на которых можно было погреть спинку, голубая вода, накатывающая волнами на берег, на рыхлый песок, делая его тяжелым и тягучим, на горячие камни, становившиеся от капель скользкими и теплыми, на саму черепашку, делая его мокрым и довольным. Снилось ему и солнце. Жаркое и твердое, как камни, яркое, как удовольствие, и мягкое, как шерстка. Оно ласкало тело и душу черепашки во сне и скользило тонкими бесконечными лучиками по его спинке в реальности. Согревало каждый доступный сантиметр его тела, огибая лишь часть лапки и мордочку, которые прятались в длинной и густой шерсти льва. Во сне страху не было места, ведь было солнце. Мягкое, теплое, уютное и очень по-своему львиное.       И это же солнце чуть раньше разбудило и второго представителя, развалившегося на кровати. Лев не мог спать долго. Он просыпался с первыми лучами, вставал, приводил себя в порядок, тщательно вычесывал гриву, умывался, завтракал, читая книгу… Но система дала сбой, и вот он, большой, лохматый, не умытый, без булочки и книжки, в обход своего режима лежал и смотрел на беззащитного черепашку, так доверчиво льнущего к нему, хотя еще несколько часов назад он и шагу не мог ступить без страха. Но сейчас расслабленный и сонный он был очаровательно мил. Вот он лениво дергает хвостом, морщит свой крошечный нос, вытягивается, глубже зарываясь лапой в гриву, обнимая, и сладко-сладко потягивается, что хочется провести по его тонкому боку лапой. Осторожно, пряча острые когти, оглаживая подушечками лап его сонное и мягкое тельце, которое тянулось ближе, прижималось и довольно вздыхало, находясь в том состоянии, когда границы сна и яви стерты, когда тебе хорошо, не страшно, очень уютно и мечтательно. А вот он открывает глаза, щурится от яркого утреннего солнца, такого же теплого, позитивного, несущего радость, мягкого, ласкающего и горячего, как и сам черепашка. И начинает соображать. Дергается, шарахается прочь, смотрит огромными глазами, полными уже не ужаса, но все еще страха, пытается отодвинуться и, что больше всего не нравится льву, практически перестает его обнимать. Инстинкты. Точнее инстинкт, один. Затмевающий, опускающий мощную тяжелую створку, отделяющую от остальных. Тяжелую, громоздкую, но не герметичную. И через все щели по краям этой стены виднеется яркий солнечный свет чистого разума черепашки, незамутненного страхом, жаждущего нести доброту и радость, светлые эмоции и любовь всем, даже льву. Тем более льву. Чем больше шкаф – тем громче падает. Чем сильнее он боялся, тем толще становилась створка, тем шире щели, и тем больше ему было интересно, ведь сквозь большой и мощный образ царя зверей проступало что-то такое, чему черепашка не мог найти объяснения. Ведь почему-то же он согласился, позвал, приютил, даже дал свое любимое полотенце. А теперь и спал с ним в одной кровати. Но все эти мысли еще не сформировались в голове сонной черепашки. Они жужжали на краю сознания, расклеивали бумажки с обрывками фраз внутри, пока большая лапа притягивала его обратно, вжимая в себя и обнимая, поглаживая по спинке, убаюкивая мягкими прикосновениями черной гривы и шерсти, уводя из медовых глаз еще один осколок страха и вынуждая снова задремать. Задремать, чтобы проснуться через пару часов в своей кроватке одному, окутанному запахом свежих булочек и горячего кофе, доносящихся из кухни, и понять, что добрым утро все-таки бывает.