Дети миллениума

— Какой же ты все-таки странный. Ноги Крис лежат на моих коленях. Ноги в сетчатых колготках. Юбка настолько короткая, что если бы я был чуть наглее, то смог бы разглядеть чужое нижнее белье. — Ты вообще не понимаешь намеков. Да, я не понимаю намеков. Я отворачиваюсь, пока Крис ещё сильнее разваливается на мне, так, что охранник на входе уже начинает пялиться. Я не понимаю, к чему этот цирк. Ноги. Колготки. Чистая кожа без волос. Почему-то я только и думаю, что на улице слишком холодно для такой одежды. — Ну-ка слезла с него. Это что вы вообще устроили? Вы же дежурные! — охранник не выдерживает, и пока он препирается с Крис, я просто нажимаю кнопку звонка. Голоса смешиваются с трезвоном, с матюками классной, которая бежит на разборки, с ревом вырвавшихся на свободу школьников. Я не вижу смысла врываться в эту какофонию. Охранник говорит, что мы развращаем детей. Классная кричит, что я дал звонок на полчаса раньше. Крис незаметно скользит рукой под мой пиджак. Я молчу. У меня есть дела поважнее. Существеннее. З н а ч и т е л ь н е е. — Вы бы ещё сексом тут занялись! — продолжает охранник, а произносит секс как сЕкс. Если вы помните, мы делали бомбу. Бомбу, чтобы взорвать школу. Вот. Мы ее сделали. Мы сделали бомбу. Я думаю, что тот, кто говорит секс через Е, никогда им не занимался. На горизонте возникает Катя. Она машет рукой, и я встаю, скидывая с себя ноги Крис. Она смотрит на меня озадаченно. Все смотрят на меня озадаченно. Я стараюсь смотреть ни на кого вообще. Бомбу Катя заложила в актовом зале. Возможно, Крис сегодня умрет. Охранник умрет. Моя классуха. Все. Но не я. Я хватаю куртку и бегу к выходу, где стоит Катя. Она уже одета, и просто смотрит — спокойно и вопросительно, как будто бы мы просто идём курить, а я долго вожусь с вещами. Ждёт, пока я подойду. Чтобы бежать вместе. Чтобы выжить. Снаружи — снег и холод. Катя ложится в сугроб, смотрит на школу — ждёт взрыва. Я рассказываю, что охранник говорит секс через Е. Она говорит: — Тот, кто говорит секс через Е, никогда им не занимался. Мне жаль этого мужика. Проходит пять минут. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Мне уже холодно. Вместо взрыва звенит звонок. — Мы проебались. — отмечает Катя и закуривает тонкую сигарету. Я знал, что та химическая вонючка, которую мы намешали по советам в интернете, не похожа на бомбу. Но я сделал все, что мог. Я правда старался. Старался больше, чем когда делал домашнюю работу. Или когда мои родители делали меня. Но она не взорвалась. Мы не останемся в истории. Мы не попадём в газеты. Наши имена не будут светиться в бегущей строчке новостей. Теперь охранник, возможно, наладит свои дела с помощью Крис. — Пошли. — Катя бросает сигарету в снег и тянет меня за руку. — Не получилось в этот раз, получится в другой. *** Катя спит с Эриком. Эрик спит с Крис. Крис спит со всеми. Даже учителя с кем-то спят. Все, кроме меня. Не хочется говорить об этом, но меня это угнетает. — Чё грустный? Хуй невкусный??? — Андрюха громко смеётся, и бьёт меня по плечу. Я вздрагиваю, и от этого он смеётся ещё сильнее. Тип напугал. Придурок. Я поворачиваюсь и толкаю его на пол. Молча. Он падает, встаёт, кричит что-то матерное. Деремся. Кажется, мне ломают нос. Кажется, я ломаю все, до чего могу дотянуться. Физрук разнимает нас, орет, что мы ахуели. Кровь капает на пол — с меня и с него. Кто-то говорит, что это уголовка. Кто-то снимает на телефон. Я не люблю внимание и вообще я стеснительный, поэтому швыряю телефон в стену. Кажется, никто не ценит мою акцию против нарушения личных границ, так что физрук запирает меня в спортивном зале и идёт к директору. Я остаюсь в одиночестве — с мячами и спортивным инвентарем. С пошлыми фотографиями в кабинете физрука и собственными мыслями. Даже не знаю, что хуже. Немного о физруке — это тот, что любит заставлять девочек бегать и смотреть, как сильно у них трясется грудь. Или обсуждать цвет их белья. Или спрашивать у нас, кто из них уже перестал быть девочкой. Мне не нравятся эти разговоры. Да и никому не нравятся. Некоторые просто хихикают, другие громко начинают поддерживать этот разговор, смакуя подробности, кто-то молчит, но не думаю, что кому-то н а с а м о м д е л е это интересно. По крайней мере, надеюсь. Кровь стекает по носу. Я трогаю его, чувствую, как он пульсирует под подушечками пальцев. Он очень горячий. Мой шнобель. Мой ужасный нос вообще не станет краше после перелома, так что я унываю совсем. Я уже думаю повеситься на канате, когда открывается дверь. — Ты придурок. — сообщает Катя, когда мы выходим из зала. — Нельзя кидаться на людей просто так. Катя сказала охраннику, что потеряла в спортзале серёжку. Эрик ждёт на улице в машине. Катя садится с ним, я — на заднее сиденье. По правде говоря, я не хочу ехать с ними. Я чувствую себя лишним. Они целуются. Катя не носит серёжек. У нее даже не проколоты уши. Я открываю дверь и вылезаю наружу. Иду, не оглядываюсь. Ухожу в крови и в соплях. В шлейфе своей раздавленной гордости. В спортивном зале меня ждут злые физрук и директриса. В машине моя любовь сосется с моей другой любовью. Я даже не знаю, где хуже. Хуже — вся моя жизнь. Мне хочется умереть. Я ложусь в сугроб и смотрю на небо. Поначалу даже тепло. Мягко. Уютно. Небо голубое с оранжевым, потому что солнце садится. Почти романтика. Я закрываю глаза. Холод трогает кости, и пальцы начинают болеть. Думаю о том, что скоро захочется спать. Спать, спать и спать. Просто уснуть и не проснуться. Просто убежать от своих проблем и комплексов. Эрик вытаскивает меня из снега силой. Не церемонится. Наверное, своим уходом я им все обломал. Наверное, мне стоило остаться и посмотреть. Я вырываюсь. Вместо того, чтобы наорать или зло втащить мне, он прижимает меня к себе. Это злит, бесит, заставляет ударить его — несколько раз больно ткнуть кулаком в ребра, но он все ещё держит меня, так крепко и тепло, что мне становится ещё хуже. Мне кажется, что я сейчас заплачу, поэтому изысканно и много посылаю его во всех известных направлениях. Так я кричу о помощи. Эрик молчит, и я успокаиваюсь. Он выше и сильнее. Мне не причинить ему особого вреда. Но главное, что он не хочет причинить вреда мне. Мы стоим очень долго. Когда мы возвращаемся, уже становится темнее. Эрик гонит Катю домой, и она смотрит на него вопрошающе. Он закрывает перед ней дверь машины, ничего не говоря, отвозит меня к себе — без разговоров и вопросов. Мне и не хочется их задавать. Секс — это способ подавления агрессии, говорит Эрик. Мужчины устроены по-другому, чем женщины. У нас другая психика. Другие потребности. Другое мироощущение. Нет ничего страшного в том, чтобы поддаваться своим эмоциям, говорит Эрик. Просто нужно научиться выражать их. И он учит. Я не думаю, плохо это или хорошо. Правильно или неправильно. Не думаю, что родители ищут меня по всему городу или что на меня хотят накатать заяву. Что все катится в ебеня. Все перестает быть важным. Существенным. Значительным. Главное, что к утру меня не угнетает ничего.