What There Isnt

***

Художники, как правило, не слишком любят обыденное. Даже те, кто рисует пейзажи и вазы с фруктами, находят что-то захватывающее в своих сюжетах; то, что может показаться обычным для одного человека, может быть чем-то захватывающим для другого. Из-за этого такие слова, как «обычный» и «обыденный», обычно не попадают в словарь художника, когда он говорит о вещах, которые он изображает. И для татуировщиков не должно быть по-другому, но иногда это так. После того, как четырнадцатая двадцатиоднолетняя девушка заходит в магазин и просит простенький линейный рисунок волны на лодыжке, однолинейные волны становятся скучными. Когда двадцатый безнадежный романтик просит, чтобы имя его партнера было вытатуировано плавным курсивом на его груди, имеет смысл, что художник может устать от такого рода надписей (и он, вероятно, будет делать работу с определенным цинизмом, потому что вероятность того, что он сделал по крайней мере столько же перекрытий и удалений этого типа татуировки, сколько у него этих татуировок всего). По сути, иногда предметы, которые просят изобразить татуировщиков, являются обыденными и обычными не из-за того, чем являются, а из-за повторения и отсутствия воображения. Вот почему Кроули отказался делать обычные татуировки. Он рассматривал татуировки как искусство и не мог примириться с мыслью осквернить скрытую красоту и творчество произведения искусства ради того, чтобы заработать карманные деньги на преувеличенных и неинтересных татуировках. Для Кроули кожа была холстом, а чернила — краской, и ему нравилось быть художником, а не фальсификатором. Он был владельцем «Contrast tattoo», крошечного однокомнатного салона, зажатого между булочной и кофейней на маленькой улочке в лондонском Сохо. Табличка в окне гласила: «Открыто для консультаций, работа только по предварительной записи». Он никогда не втыкал иглу в кожу человека, которого никогда раньше не видел, и никогда не работал в день консультаций. Это было просто то, что он делал, и это было совершенно не обсуждаемо. Кроули было всего двадцать с небольшим, но он уже почти десять лет делал себе татуировки, а рисовал — гораздо дольше. Татуировки, конечно, были его страстью, но он все равно любил время от времени брать свой блокнот и рисовать что-нибудь настоящее. Его татуировки всегда были изобретательными и нестандартными, но иногда он хотел вернуться в реальный мир. Поэтому в определенные субботы Кроули закрывал магазин и шел в Сент-Джеймсский парк, чтобы нарисовать мир таким, каким он его видел. Иногда он приносил уткам овес и рисовал их, пока они ели. В других случаях он рисовал размытые линии половины эскимо, тающей на гравии. Очень редко, однако, Кроули поднимал глаза и находил что-то совершенно другое, что-то с душой, жизнью и сердцем, и он рисовал это в тот день. Это были, конечно, вовсе не вещи, а люди. Люди, которых он рисовал, обычно этого не замечали. Молодая пара была слишком поглощена друг другом, чтобы обращать внимание на бледного, покрытого татуировками молодого человека, сидящего на скамейке напротив. Студент колледжа, читающий на скамейке, терялся в своей книге, и почти беззвучное царапанье карандаша Кроули даже не достигало его ушей. Мать, гуляющая с дочерью, была слишком озабочена смехом над рассказом своего ребенка, чтобы видеть, как мужчина смотрит на нее поверх темных очков. Но иногда они замечали. Однажды старик, игравший сам с собой в шахматы, прервал свою партию, чтобы подойти к Кроули и спросить, что он делает. В другой раз симпатичная блондинка подошла пофлиртовать с ним, и в процессе она заметила набросок своего профиля, который заполнял открытую страницу в альбоме Кроули. Чаще всего Кроули отдавал свой рисунок; он подписывал его и передавал без малейшего колебания. В конце концов, дело всей его жизни — дарить искусство другим, так что скупиться на то, что он делает, не имело никакого смысла. В эту субботу Кроули рисовал светлокожего мужчину с такими светлыми волосами, что они казались почти белыми. Мужчина был одет в бледно-голубую рубашку, которая, при ближайшем рассмотрении, была довольно плохо заштопана в нескольких местах по швам. Галстук-бабочка с клетчатым рисунком гармонировал с носками, которые были видны только потому, что его коричневые брюки были короче, чем должны были быть. В общем, мужчина был одет так, как будто ему полагалось бы получить скидку в кино для пенсионеров, но его лицо выглядело лет на тридцать моложе. Но Кроули рисовал его вовсе не поэтому. Конечно, он выглядел немного странно, и его одежда, безусловно, была интересной, но Кроули заметил его совсем по другой причине. В общем, этот человек был самым красивым человеком, которого Кроули когда-либо видел, поэтому его решение приложить карандаш к бумаге было скорее принуждением, чем чем-либо еще. Глаза мужчины были однотонного коричневого цвета, такого же оттенка, как и плитка молочного шоколада. Черты его лица были хорошо пропорциональны, а щеки, казалось, постоянно розовели. Каждая его часть, от щек до подбородка и живота, выглядела мягкой. Он кормил уток из мешка с семенами, мягкая улыбка тронула уголки его нежных розовых губ, а блеск ногтей свидетельствовал о свежем маникюре. Эта улыбка заставила внутренности Кроули слегка сжаться, но он сделал все возможное, чтобы не обращать на это внимания и оставаться сосредоточенным на прослеживании извилистых линий, которые составляли массу кудрей на голове мужчины. Через некоторое время мужчина скомкал пустой пакет, вежливо извинился перед утками за то, что не принес больше еды, и ушел. Кроули продолжал рисовать по памяти, стараясь запечатлеть каждую деталь. Он был так поглощен своей работой, что не заметил, как на страницу упала тень. — А ты знаешь, — раздался мягкий мелодичный голос из-за плеча Кроули, — что люди обычно спрашивают разрешения, прежде чем рисовать незнакомцев? Кроули подпрыгнул, уронив карандаш в грязь, и резко повернулся к говорившему. Красивый мужчина стоял за скамейкой, засунув руки в передние карманы и слегка улыбаясь. — Я не подчиняюсь правилам «обычного», приятель, — сказал Кроули, отчаянно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Мужчина окинул Кроули беглым взглядом, на мгновение задержавшись на яркой черно-белой чешуе рептилии, ползущей по шее Кроули. — Да, я не думаю, что подчиняешься. Ты не похож на тех, кто играет по правилам, — о, значит, этот парень был валлийцем. Интересно. — Вовсе нет. — Ну, если ты не собираешься спрашивать разрешения, то, по крайней мере, мы не должны быть чужими, — хорошо наманикюренная рука внезапно оказалась перед Кроули. — Меня зовут Илай Фель. — Кроули, — глупо сказал Кроули, быстро пожимая руку Илая и молясь, чтобы его руки не были такими потными, как он себе представлял (они были, но Илаю, похоже, было все равно). — Приятно познакомиться. — М-м-м, — сказал Кроули. Рука Илая была очень теплой и очень мягкой, и он с трудом переводил дыхание. Не помогло и то, что Илай снова уставился на него, очевидно изучая другие татуировки, которые были видны на руках Кроули. Было лето, а это означало, что Кроули обычно ходил в черном жилете, заправленном в узкие джинсы. Он не видел необходимости тратить слишком много фунтов на рекламу, когда он мог очень тщательно прорекламировать себя, просто гуляя по Лондону с его покрытыми чернилами руками на виду. Но сейчас он очень жалел, что не надел футболку (или, возможно, пальто), потому что от напряженной сосредоточенности Илая волосы на затылке встали дыбом. Кроули, конечно, привык к тому, что люди пялятся на него, но никто никогда не делал этого так, чтобы Кроули чувствовал себя картиной, выставленной в музее. Наконец, после слишком долгого молчания, Илай перевел взгляд обратно на Кроули. Кроули не надел солнцезащитные очки — он оставил их дома, потому что было пасмурно, и он не думал, что они ему понадобятся — но он сразу же пожалел об этом, когда Илай улыбнулся. Очки могли бы помочь скрыть его румянец. — Мне нравятся твои татуировки, — это было, по мнению Кроули, очень неприятное заявление после периода такого интенсивного изучения, но он, по крайней мере, знал, как на него реагировать. — Спасибо, большинство из них я сделал сам. Одна из светлых бровей Илая выгнулась дугой на середине лба. — Это очень впечатляет. — Спасибо. На какое-то время воцарилась тишина. Илай перестал пялиться на Кроули и начал мягко улыбаться прохожим. Кроули сел, поднял с земли карандаш, стряхнул с него пыль и повертел в пальцах. Он продолжал смотреть на Илая, наблюдая за небольшими изменениями в выражении его лица, завороженный тем, как маленькие порывы ветра трепали белокурые кудри Илая. Мысленно он сделал несколько снимков. Спустя четыре минуты и один плохо отредактированный мысленный фотомонтаж, Илай снова протянул руку. — Мне пора возвращаться. Видишь ли, я держу книжный магазин, и через несколько минут должен снова открыться после обеда. Кроули что-то проворчал ему в ответ, и низкий смешок вырвался из груди Илая. — Тогда до свидания, Кроули. — До встречи. И только когда Илай почти скрылся из виду, Кроули понял, что даже не предложил ему отдать рисунок. Он схватил свой все еще открытый альбом со скамейки и побежал, догнав Илая как раз перед тем, как тот исчез за поворотом тропинки. — Эй, — сказал он слишком громко, заставив Илая подпрыгнуть. — Тебе нужен этот рисунок? Брови Илая снова взлетели на лоб, и сердце Кроули подпрыгнуло в груди. — Я… Гм, это было бы чудесно, — еще одна мягкая улыбка, еще один орган Кроули превращается в желе. Он размашисто подписал рисунок, вырвал его из блокнота и бесцеремонно сунул в руки Илая. — Надеюсь, тебе нравится. — Мне нравится, — он даже не взглянул на листок. — Спасибо тебе. — М-м-м, — сказал Кроули. Он оставался на том же месте, потрясенный и неподвижный, пока Илай не попрощался с ним во второй раз и не скрылся из виду. В тот вечер Кроули не работал над консультациями по татуировкам. Он не придумывал для себя никаких новых проектов. Вместо этого он рисовал владельца книжного магазина в галстуке-бабочке и очень боялся, что переступит черту между восхищением и увлечением.

***