What There Isnt

***

Резиновые подошвы ботинок Кроули хрустели по снегу, пока он шел. От его дыхания в прохладном ночном воздухе клубились белые облачка, руки были глубоко засунуты в карманы длинного черного пальто. Была глубокая зимняя ночь, и на задворках Сохо царила почти полная тишина. Кроули был ничем не примечателен, как тень, одинокая фигура в темном одеянии петляла по переулкам и скользила по углам. Он никогда не говорил, не издавал ни звука, кроме приглушенного стука сапог по земле, и это ему нравилось. Кроули любил быть загадочным. Ему нравилось, что люди не понимали его, нравилось, что они смотрели на его испачканное чернилами тело, на его проколотый серебром нос, губы, брови и уши и были смущены им. Он очень коротко стриг волосы по бокам, но позволял им расти длинными и укладывал их в стильные темные волны. Он выглядел немного опасным, и ему нравилось, что люди не знали, что с ним делать. Однако его ночные прогулки не имели ничего общего с соблюдением приличий. Кроули был просто двадцатилетним парнем с пагубной зависимостью от кофеина и потребностью в небольшом количестве времени, чтобы время от времени думать, и поэтому он обнаружил, что блуждание по улицам около его магазина (и его маленькой квартиры над ним) в нечетные часы утра является хорошим способом выкроить это время для себя. Поэтому, когда Кроули неторопливо завернул за угол и обнаружил, что сразу же столкнулся всем телом с другим человеком, он был вполне объяснимо раздражен этим. Человек, который налетел на него — он, конечно, никого не сбил, все было наоборот, — издал какой-то писк и ухватился за край пальто Кроули, пытаясь удержаться на ногах. — О, мне ужасно жаль, мой дорогой друг. У Кроули кровь застыла в жилах. Он знал этот голос, этот легкий валлийский акцент уже несколько месяцев вплетался в его сны, и он принадлежал тому, кого Кроули изо всех сил старался забыть. Он прожил достаточно долго, чтобы знать, что никому не полезно вспоминать прошлое, поэтому он старался не думать об Илае Феле. Теперь, однако, этот же самый человек держался за пальто Кроули, как будто это было последнее, что привязывало его к Земле, и глупое сердце Кроули пропустило удар. Очевидно, Илай понял, за кого держится, примерно в то же время, когда Кроули понял, кто за него хватается, потому что он одарил Кроули улыбкой, которая должна была бы растопить половину снега в Лондоне, и сказал: — Кроули! О, как я рад тебя видеть. — Н-да, — сказал Кроули, и его сознание на мгновение покинуло его при виде карих глаз Илая, белых кудрей и чертовски глупой улыбки. Илай еще не убрал руки с талии Кроули, и от осознания этого первая связная попытка Кроули произнести приветствие застряла у него в горле. Наконец, после слишком долгой паузы, заставившей Илая озабоченно наморщить лоб, Кроули смог выдавить из себя необычно застенчивое: — Привет, Илай. — Что привело тебя сюда в такой час? — Просто прогулка, — Илай в замешательстве склонил голову набок, и Кроули пояснил. — Мне нравится гулять по окрестностям ночью. Прочищает мозги, понимаешь? — Да, — сказал Илай, подчеркивая это слово еще одной теплой улыбкой. Кроули одарил его ответной улыбкой (более едкой, чем, возможно, следовало бы, но Кроули был достаточно предан своей задиристой эстетике), прежде чем вспомнить о своих манерах и ответить вопросом на вопрос. — А что ты здесь делаешь? — Боюсь, я немного страдаю бессонницей, — рассмеялся Илай. — Чашка чая и размышления о том, как успокоиться, не помогли мне сегодня вечером — не то чтобы это когда-нибудь помогало, я полагаю, — поэтому я решил прогуляться. — А, — поддразнил Кроули. — Это помогает тебе заснуть? — Не совсем так, но я все равно рад, что решился выйти. Кроули приподнял темную бровь, пронзенную серебряным кольцом. — Почему? — Ну, я же увидел тебя, не так ли? — это было сказано так буднично, как будто Илай предполагал, что это была очень очевидная вещь, которую он только что высказал. Кроули, для которого это было совсем не очевидно, чуть не задохнулся от дыхания, которое внезапно стало препятствием в его горле. Наконец, после небольшого приступа кашля и глубокого вдоха, Кроули сказал: — Я тоже рад встрече, приятель. Илай без всякого энтузиазма потянулся и похлопал Кроули по руке. — Тогда наслаждайся прогулкой. И если у тебя когда-нибудь возникнет желание заглянуть в книжный магазин, чтобы поздороваться, он находится в нескольких кварталах отсюда — называется «Перо и чернила». Я бы с удовольствием повидался с тобой еще раз. Мозгу Кроули потребовалось слишком много времени, чтобы переварить все это, так что он едва смог пробормотать тихое «Да, спокойной ночи», когда Илай ушел. Он остался один на темном углу улицы, и от прикосновения теплой руки Илая волосы на его покрытых чернилами предплечьях встали дыбом. Кроули вышел из своего Илае-центрического транса и нахмурился, глядя на свое отражение в темном витрине ближайшего бутика. — Ты, — сказал он себе, — долбаный идиот без всякого самоконтроля, чертовски влюбленный в человека, с которым разговаривал всего два раза. Ты преодолеешь себя и перестанешь ебаться со своими собственными чувствами. Завтра вечером ты пойдешь в бар и встретишь там кого-нибудь милого и порядочно скучного, поужинаешь с ним и хорошо проведешь время, а не будешь гоняться за этим чертовым книготорговцем, — раздраженно бросив на себя последний взгляд, Кроули повернулся на каблуках и пошел обратно тем же путем, каким пришел, топая по кучкам снега с чуть большей силой, чем требовалось. Он действительно пошел в бар, и он встретил кого-то милого и прилично скучного. В тот уик-энд он пригласил ее на ужин, а потом они гуляли по Шордичу, перескакивая из баров в клубы. Они танцевали вместе в клубе, и он обнял ее на ходу. Позже он поцеловал ее, прижав к стене темного переулка, позволив ей скользнуть руками под его рубашку и даже запутать свои пальцы в его волосах. Но, как всегда, он остановился, прежде чем дело зашло дальше. Когда он отвез ее домой, она попыталась пригласить его войти, но он отказался с улыбкой и поцелуем на ночь. Она сказала, что позвонит ему, и он ответил, что с нетерпением будет ждать. Она не звонила. Он не ждал ее звонка. Не то чтобы Кроули питал отвращение к романтике. На самом деле он вовсе не был против того, чтобы влюбиться; его философия строилась вокруг романтики из-за страха потерять ее. Никаких привязанностей — никаких проблем. Легкое веселье, тяжелые поцелуи, приятные разговоры, и ничего больше. Легко — да. Скучно — да. Сложно — никогда. До сих пор это срабатывало, и это было что-то вроде повязки, которую можно было накладывать и накладывать на постоянно кровоточащую рану на его сердце, обозначавшую одиночество. Это работало достаточно хорошо, чтобы он никогда не чувствовал себя по-настоящему одиноким, никогда не чувствовал, что ему чего-то не хватает. Если его сердце иногда сжималось при виде пары, держащейся за руки на публике, он списывал это на слабость. Он говорил себе, что не нуждается в романтике, пытался убедить себя, что это не то, чего он действительно хочет. Он знал, что некоторые люди созданы для того, чтобы не хотеть и не нуждаться в романтической любви. Некоторые люди были созданы для того, чтобы довольствоваться другими видами любви, и он старался быть похожим на них. Проблема с попыткой быть кем-то, кем вы не являетесь, заключается в том, что в конце концов ваше настоящее «я» высунет свою упрямую голову из трещины в фасаде, который вы построили, и вам придется признать все это. Кроули проснулся посреди ночи, вцепившись руками в холодные пустые простыни рядом с собой. Ему снилось, что кто-то был рядом, обнимал его и целовал в волосы, и он был счастлив. Он проковылял в ванную и прислонился к стойке, глядя на свое грязное отражение в зеркале через трещины в маске, которую он надевал на себя. Ему действительно нечего было делать, поэтому он не делал вообще ничего. Он просто смотрел на себя, позволяя глазам следить за движением чернильных линий, которые ползли вверх и вниз по его груди, шее и рукам. Он сделал себя красивым, потому что никогда не считал себя таким, и обычно эти черные линии и пятна цвета заставляли его чувствовать себя лучше, более полным. Но в резком свете флуоресцентных ламп и его собственном самоанализе чернила заставляли его чувствовать себя обманщиком. Они казались еще одним кирпичиком в стене самодельного страдания, которую он строил большую часть десятилетия, и он ненавидел себя за это. Крик разочарования застрял у него в горле, и он ударил ладонью по зеркалу, прямо над отражением своего лица. Он выключил свет на выходе и подошел к своей кровати, плюхнулся на спину и уставился в потолок, пока снова не провалился в объятия сна. Утром самокритика и мучительное чувство одиночества несколько поутихли, и он оделся с полуулыбкой на лице. Темная одежда лежала слоем краски на его ярко окрашенной коже, и он встречал этот день с тем же дьявольским безразличием, что и всегда. Только когда две недели спустя его лучшая подруга посмотрела на него сверху вниз, он снова подумал об этом. Она говорила о каком-то парне, с которым познакомилась в школе, ее ярко-синие ботинки лежали на столе в углу маленькой квартиры Кроули. Анафема была своего рода профессиональной студенткой. Она училась в университете с тех пор, как Кроули ее знал (пять лет и перемены — они познакомились на поэтическом чтении в кофейне, что, как выяснил Кроули, не доставляло ему особого удовольствия, поэтому он никогда туда не возвращался), и успешно получила степень бакалавра по социологии и гендерным исследованиям, а также степень магистра по социологии здоровья и медицины. В настоящее время она работала ассистентом выпускного преподавателя и пыталась решить, что изучать для ее докторской диссертации. Иногда, когда у Кроули была назначена встреча с клиентом, он звонил Анафеме и просил ее управлять магазином, пока он не закончит. Кроме того, у нее появилась привычка заглядывать в магазин и заходить в квартиру Кроули, что случалось с такой пугающей регулярностью, что Кроули совершенно перестал этому удивляться. В тот момент Анафема решила, что отсутствие у Кроули личной жизни важнее, чем ее начало, поэтому она сделала это темой для обсуждения. — Ты давно не рассказывал мне о том типе-книготорговце. Уже заходил к нему? — Нет, — ответил Кроули, включив чайник и демонстративно игнорируя зрительный контакт. Что-то похожее на искаженное рычание пророкотало в горле Анафемы. — Он симпатичный, правда? И он сказал тебе прийти? — Да, и да, но я не собираюсь этого делать. — Почему? Кроули налил листовой чай в чайник с кипятком и нахмурился, глядя, как он заваривается. — Ты знаешь чертовски хорошо, почему. Единственным предупреждением, которое Кроули получил перед тем, как тощая рука Анафемы коснулась его затылка, был глухой стук ее сапог о его пол и сердитое дуновение горячего воздуха, пробежавшее по его затылку. — Эй, мне чертовски больно! — он резко обернулся и посмотрел на нее, потирая короткие волосы у основания черепа и изо всех сил стараясь не морщиться. — Ты это заслужил, — отрезала Анафема. — Идиот. — Я не идиот, я умный. Никаких привязанностей, помнишь? Серо-стальные глаза Анафемы сузились. — Ты просто идиот. На самом деле, нет, ты больше, чем идиот, — ты просто трус. — Эй! — Это правда. Ты и твое дурацкое отношение «без обид», честное слово. Кроули процедил чай и поставил кружку перед Анафемой. Он знал, что она пьет со сливками и сахаром, но был в раздраженном настроении (он обнаружил, что его бесконечно оскорбляет лучшая подруга). Она сделала глоток, не мигая глядя на него поверх края чашки. — Действительно, правда. Повзрослей, черт возьми. — Нет, — раздраженно ответил Кроули. — Тебе нужно научиться принимать тот факт, что не все нуждаются в романтике. — Не все нуждаются, я знаю. А ты? Ты большой сочный романтический ублюдок, и мы оба это знаем. — Закрой свой рот, Ан. Анафема, к большому удивлению Кроули, раздраженно вздохнула и сделала именно это. Они молча допили чай и в конце концов вернулись к разговору о якобы симпатичном технаре, который помог Анафеме починить компьютер. Через некоторое время она ушла, быстро сжав его руку и попросив прислать ей макет интересной татуировки, над которой он начал работать для нового клиента. В ту ночь Кроули лежал в постели и смотрел в потолок, сложив длинные руки на груди и сцепив пальцы под темной головой. Ты просто трус. Эти слова беспокоили его. Они не должны были беспокоить, потому что Кроули было хорошо с его жизненной философией любви; он не должен был беспокоиться о том, что его сочтут трусом. Он должен был быть в порядке, но не был, и это выводило его из себя. Трудная истина заключается в том, что ее очень трудно принять как таковую. Кроули был также особенно упрямым человеком, и поэтому он с такой же вероятностью признал бы себя трусом, как политик — сказал всю правду. Было известно, что Кроули был искренен с самим собой, но это не было обычным явлением. Он погрузился в беспокойный сон, в котором его преследовали слова кудрявых лучших друзей, нежное тепло шоколадно-карих глаз и ощущение пустоты от поцелуев людей, которых он никогда не позволял себе любить.

***