What There Isnt

***

Поначалу изменения были незначительными и приняли форму предметов: резиновая лента на запястье, схема дыхательных упражнений, приклеенная к зеркалу в ванной, маленькая белая таблетка, проглатываемая каждое утро с первыми глотками кофе. Поначалу резинка вызывала раздражение; она цеплялась за волосы на его предплечье, давила на него непривычным образом и зудела, когда он потел. Но когда у него ни с того ни с сего перехватило дыхание, когда он смотрел на Илая и обнаруживал, что с головой погружается в мучительный страх потерять его, это стало важным. Защелкивание резинки на запястье никогда не было достаточно сильным, чтобы действительно причинить боль (его терапевт был очень ясен в этом), но было достаточно больно, чтобы вырвать его из своих мыслей. Лист с дыхательными упражнениями закрывал часть его зеркала, но в этом-то и был смысл. Он должен был видеть это каждый день, должен был помнить, что у него есть выход из паники и беспокойных-напряженных-ох-черт моментов, которые поднимали свои уродливые головы рано утром и поздно вечером. Иногда Кроули выбирался из постели и прижимался к раковине, грудь его вздымалась и горела, а легкие отказывались наполняться воздухом, и он смотрел на этот лист полными слез зелеными глазами, широко раскрытыми от страха. А потом он обхватывал рукой запястье, прижимал пальцы к точке пульса и заставлял себя отсчитывать даже доли секунд, заставляя свое тело сделать вдох. Это было тяжело, тяжелее, чем он хотел, но это помогало. Таблетка тоже была проблемой. На самом деле ее было нетрудно проглотить, но то, что она представляла из себя, — было. В каком-то смысле он испытал облегчение, когда ему поставили диагноз. Это означало, что он был не просто плохим человеком, что он не был просто ужасен в отношениях и доверии без причины, что его проблемы фокусировки (или склонность к гиперфокусировке на одной вещи достаточно долгое) были не только в его голове. Но это также означало, что он сломлен, и с этим нелегко было смириться. Он, конечно, знал это уже давно, но было что-то в том, что он видел название своего рецепта, написанное черными чернилами на белой бумаге, что делало его реальным так, как это не было раньше. Илай был с ним, он брал его с собой в первый раз. Он разрезал ее пополам, как и должен был, положил вторую половину обратно в бутылку и уставился на крошечные белые хлопья, которые были разбросаны кривым кольцом вокруг его первой дозы. Его руки были заморожены, и поэтому он не мог сделать ничего, кроме как просто стоять и смотреть на этот полумесяц спрессованного порошка. Но тут сильные руки Илая обхватили его, и одна из широких ладоней, которую Кроули знал, что никогда не устанет держать, протянулась и сняла таблетку с прилавка. Нелегко было описать, как это на него подействовало. Казалось, Илай прикоснулся к самой хреновой его части, как будто он сказал, что даже кусочки Кроули, которые были наклеены ярлыками типа «я-не-могу-дышать», «я-не-доверяю», «я-люблю-тебя-но-я-плох-в-этом», стоило подержать. Поэтому Кроули зажал эту таблетку в зубах и позволил потоку восхитительно горького кофе пролиться ему в горло, а потом повернулся и поцеловал Илая. Он поцеловал его за то, что он был с ним, за то, что хотел быть. Теперь Илай был рядом чаще. Если он не был в квартире Кроули, то Кроули обычно был у него. Большую часть ночей они проводили, сцепив пальцы и тесно прижавшись друг к другу. Кроули засыпал под звуки сердцебиения Илая чаще, чем обычно, и несколько раз просыпался с клочком волос, застрявшим в пуговицах пижамной рубашки Илая. Они смеялись над этим, когда это случилось (Илай обвинил его в том, что он так много извивался по ночам, что ему удалось попасть в ловушку, и Кроули сказал, что у них не было бы этой проблемы, если бы Илай просто снял гребаную рубашку и позволил Кроули спать у него на груди), и им всегда удавалось высвободить голову Кроули без особых проблем. Иногда, правда, Илай вставал посреди ночи, чтобы заварить себе чашку чая, или Кроули выползал из постели, чтобы подышать слабым светом, проникавшим в окно с улицы. Они все еще плохо спали по ночам, и не было ничего необычного в том, что один из них возвращался в постель как раз в тот момент, когда другой вставал. Это не имело смысла, но Кроули нравилось, что они оба были плохи в одном и том же, и поэтому нежные поцелуи в темно-синей темноте первых утренних часов были одними из любимых у Кроули. Конечно, он любил каждый поцелуй. Он любил те, на которых Илай сосредотачивался с целеустремленной интенсивностью, так же сильно, как и те, которые промахивались мимо цели (они приземлялись на угол его рта или на верхнюю часть подбородка, или на пространство между губами и носом), потому что Илай был так взволнован, увидев его. Ему нравилось, когда ему напоминали о силе Илая, нравилось чувствовать, как его прижимают к телу тяжелые руки, когда его притягивают для поцелуя, который обычно на вкус напоминал переслащенный чай. Ему нравилось чувствовать, как губы Илая прижимаются к другим частям его кожи. Пятна на его руках, груди и лице всегда оставались теплыми на мгновение после того, как уходили поцелуи, они медленно горели, как маленькие огоньки, и Кроули это нравилось. Иногда ему снились эти поцелуи, пикники в парке и созерцание звезд за городом. Иногда ему снился причудливый коттедж на побережье, который Илай наполнял книгами и подушками в клетку. Кладовая всегда была полна чаем и печеньем, и во сне Кроули проводил дни, готовя ужин, а вечера — уютно устроившись с Илаем на диване. Временами Кроули снилось, что он танцует под звездами под звуки сверчков и сердцебиения, и какая-то часть его никогда не хотела просыпаться. Но когда Кроули мечтал, то не всегда о хорошем. Иногда ему снились черные смокинги и открытые могилы, а иногда он снова и снова переживал последний разговор с отцом, пока не просыпался со слезами на щеках и сдавленным криком, застрявшим в горле. Иногда ему снилось, что Илай никогда не был настоящим, и мгновения перед тем, как его глаза распахнулись, были полны образов смирительных рубашек и мягких стен. По ночам, когда темнота приносила такие сны, Кроули не мог проснуться достаточно быстро. Однако в его снах было одно хорошее качество: все они превращались в ничто перед лицом его реальной жизни. Лучшие поцелуи в его снах бледнели по сравнению с мягкими поцелуями, которые падали на его губы или тянулись по волосам, когда он лежал, накинув свое тело на Илая, как самая властная змея в мире. Запах морской соли, наполнявший коттедж в его голове, был забыт, когда Кроули брел на кухню к Илаю, его глаза были сонными, а челюсть отвисла от зевка, и обнаруживал, что его ждет запах свежего кофе (Илай даже не предпочитал кофе по утрам, но он все равно готовил его для Кроули). Никакие ночные звуки не могли быть лучшим саундтреком, чем то, как Илай напевал устаревшие мелодии шоу, когда чистил зубы в ванной комнате. Его кошмары тоже были не такими страшными, как раньше. Иногда по ночам он просыпался, все его тело содрогалось от боли, которой даже не существовало, но ему никогда не приходилось долго бояться. Теплые руки тянули его вниз, надежно укрывая в объятиях любимого мужчины, и Илай шептал ему на ухо утешения, пока легкие не вспоминали, как дышать. Иногда он говорил по-английски, и певучий акцент Илая превращал концы слов в более мягкие звуки. Но чаще всего он говорил на валлийском. Кроули никогда не понимал многого из того, что говорилось, но он чувствовал мягкость в тоне Илая, и этого всегда было достаточно. В тех редких случаях, когда Илай не спал с Кроули по ночам, когда ему снились сны, все было еще лучше, чем хорошо. Когда он переворачивался на другой бок и сминал в подушке улыбку, о существовании которой даже не подозревал, то мысленно делал себе пометку поцеловать Илая еще немного в этот день. По ночам, когда он возвращался в реальность со сдавленным криком, прижатым к внутренней стороне его губ, его худое тело, покрытое потом и запутавшееся в простынях, которые он связал своими метаниями, он бежал в ванную, включал свет и заставлял себя дышать. Каждое следующее утро он отправлялся в книжный магазин. Добравшись туда, он обнимал Илая чуть крепче, переплетал их пальцы, сжимая их вместе, или тратил четыре с половиной лишних секунды, чтобы посмотреть, как светлые волосы Илая почти сияют в свете зимнего Лондона. Он запоминал, как звучал смех Илая и как тот улыбался ему из-за стопки книг, делая в уме снимки и откладывая их в памяти. Причина растущего альбома мысленных фотографий была проста: они напоминали о том, что он еще не потерял. Воспоминания о чем-то, что он все еще имел и очень хотел сохранить. Кроули знал, что у него это пока не очень хорошо получается, но он также знал, что ему становится лучше. Его куча хороших вещей росла, и он учился быть счастливым. Он узнал, как любить, не боясь потерять, и это было гораздо больше, чем то, на что он думал, что способен. Однажды вечером Кроули снял резинку с запястья, прежде чем пойти в душ, и не надел ее обратно. Лента, на которой была прикреплена к зеркалу страница с дыхательными упражнениями, облупилась по краям, и некоторые части бумаги стали пятнистыми и нечитаемыми от высохших капель воды. В первый раз, когда Кроули забыл принять лекарство, он поймал себя на том, что улыбается, когда бежит обратно по лестнице за ним. Забыться было хорошо, потому что это означало, что он чувствовал себя нормально. Это не означало, что он не нуждался в этом — часть его подозревала, что эти маленькие белые кружочки могут понадобиться ему на всю оставшуюся жизнь, — но это означало, что он больше не чувствовал себя таким испорченным.

***

Первые «я люблю тебя» в сказках чертовски романтичны. Они проходят на склонах холмов на закате или в моменты последних прощаний, и обычно на заднем плане играет какой-то струнный квартет. В них всегда есть профессия бессмертной любви, длинная речь о том, чтобы никогда не сдаваться друг другу и быть вместе до самой смерти, и музыка набухает, когда пара делится своим первым поцелуем в умирающем свете солнца или восходящем серебряном сиянии луны. «Я люблю тебя» в сказках совершенны, результат тщательной романтики и обетов вечного самопожертвования, и люди, которые говорят их, делают это с полным намерением сделать это. Нет никакого риска, что один не полюбит другого в ответ, потому что истории романтической любви всегда написаны на звездах. «Я люблю тебя» — осторожны, каждый шаг на пути, спланированному и уже известному результату. В первый раз, когда Кроули сказал Илаю «я люблю тебя», это было совсем не похоже на тщательно спланированную прогулку шаг за шагом с предопределенным хорошим исходом. На самом деле это было больше похоже на погружение на миллион световых лет в абсолютную неопределенность, выполненное дайвером с завязанными глазами, который никогда раньше не поднимался так высоко и споткнулся на последнем шаге от трамплина. Илай, наконец, уговорил Кроули пойти на пьесу Шекспира (разговор, который состоял в основном из того, что Илай целовал Кроули через объяснение сюжета «Гамлета», пока Кроули наконец не согласился пойти, чтобы Илай заткнулся и продолжал целоваться), и поэтому Кроули приехал, чтобы забрать его. Он одолжил у Анафемы машину, купил себе приличные брюки и спортивную куртку, которая ему очень шла, и теперь с нетерпением ждал его на крыльце книжного магазина. Машина была припаркована в метре за углом, но он хотел встретить Илая у входной двери, как хороший парень, и теперь сожалел об этом решении, потому что на улице было более чем холодно. Кроули уже наполовину закончил третью вариацию стандартного текста на скорую руку, когда дверь открылась и на улицу вышел Илай. Под воротником рубашки, которая когда-то была бледно-зеленой, но теперь граничила с серой, он носил отвратительного цвета пеструю бабочку. Его пиджак и брюки были очень разных оттенков коричневого цвета, и он был одет в пару потертых коричневых башмаков, которые гармонировали с цветом его пояса. Он выглядел так, словно только что оделся из шкафа отставного профессора английского языка-гея. На самом деле было смешно, как плохо он подобрал свою одежду (и именно он сказал, что поход в театр был немного шикарным мероприятием, поэтому Кроули купил себе новые вещи). Он выглядел нелепо, и у Кроули заныло в груди от того, как сильно он его любит. Темные глаза Илая наполнились тысячью искорок света, и он улыбнулся Кроули. — Ты выглядишь просто потрясающе, мой дорогой. Подходящим ответом было бы: «спасибо». Типичный ответ Кроули был бы: «ты прекрасен». Он мог бы, если бы захотел, даже ничего не сказать и просто поцеловать Илая посреди тротуара. Но он этого не сделал. Волны любви, прошедшей через мозг Кроули, было достаточно, чтобы вся его обычная сдержанность отключилась, и поэтому Кроули сказал что-то совсем другое. — Я… ты… о, черт, я люблю тебя. Был ранний вечер субботы в начале марта в лондонском Сохо, и они опаздывали на заказанный ужин, и между ними шли какие-то чертовы люди, и Кроули выбрал этот момент, чтобы сказать что-то, о чем он думал в течение нескольких месяцев (и пытался понять, как сказать вслух где-то около полутора недель — его терапевт напомнил ему, что использование его слов было хорошей вещью, и он наконец почувствовал, что готов разработать план для них). Как только Кроули понял, что натворил, он покраснел, как носовой платок в нагрудном кармане своего нового пальто, и посмотрел на свои ботинки. Слова споткнулись, упали, разбились, разбрызгались на тротуаре. — Ты… что? Смешно. Он никогда не думал, что у этой пары сапог есть фиолетовая строчка. Он мог бы отыграть это так, как будто сказал что-то еще. Он мог бы спасти этот момент, если бы действительно повернулся к нему спиной, мог бы убедить Илая, что он ослышался. Он мог бы сделать это, возможно, но это потенциально потребовало бы фактического отрицания того, что он сказал, а этого он не мог сделать. Итак, Кроули засунул руки в карманы, сделал глубокий вдох (вдох на две секунды, задержал дыхание, выдох на две секунды) и поднял голову, чтобы встретиться взглядом с Илаем. — Я сказал, что люблю тебя, — блондин удивленно поднял бровь, но Кроули решил не обращать на это внимания. Он не сводил глаз с лица Илая, пытаясь передать свою искренность с расстояния в четыре фута. Со своей стороны, Илай выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок. Он страшно побледнел и дрожал, как лист, внутри своих разномастных слоев. Его темные глаза были слишком широко раскрыты, ища на лице Кроули признаки обмана или поддразнивания, оглядывая Кроули от волос до подбородка, как будто он ожидал, что выражение лица Кроули в любой момент сменится улыбкой или смехом. Илай, понял Кроули со смесью облегчения и ужаса, был напуган. Так просто не годится. Итак, Кроули пересек четырехфутовую пропасть, взял Илая за руку и потащил в книжный магазин (который, как он с удовлетворением отметил, был не заперт — он так удивил Илая, что тот забыл запереть дверь). Он запер за собой дверь, заметив, что был странно спокоен, несмотря на то, что потенциально только что испортил все свои отношения, сказав очень глупую вещь. Илай все еще смотрел на него, когда он обернулся, его щеки порозовели, а рот слегка приоткрылся. Он ничего не говорил и, похоже, не собирался этого делать, поэтому Кроули решил повторить. — Извини, — сказал Кроули, задыхаясь по причинам, связанным скорее с красотой Илая, чем с беспокойством Кроули. — Не уверен, что ты меня там услышишь… — он был абсолютно уверен, что Илай услышал его, но это было такое же хорошее оправдание, как и любое другое. — Я люблю тебя. Прежде чем Кроули успел моргнуть, Илай вцепился кулаками в лацканы спортивной куртки Кроули и оттолкнул его к стене, а затем дернул голову Кроули вниз, чтобы поцеловать его так, словно это было его единственной целью в жизни. О, подумал Кроули, улыбаясь прямо в губы Илая. Тогда все хорошо. Через мгновение Илай отстранился, снова глядя на лицо Кроули с тем же пристальным вниманием, что и тогда, когда глупый мозг Кроули впервые разрешил его еще более глупому рту произнести эти три слова. — Я говорю серьезно, — сказал Кроули, и последние следы напряжения на лице Илая исчезли. — Серьезно, ангел, я лю… Одна из рук Илая слетела с лацкана пиджака Кроули и закрыла ему рот, так что последняя половина фразы была произнесена под толстыми пальцами Илая. — Помедленнее, — пробормотал Илай дрожащим голосом, — помедленнее. Позволь мне сказать, позволь мне… — он сделал паузу, все еще держа руку на щеках Кроули, и сердце Кроули подпрыгнуло в груди. А потом: — Я тоже тебя люблю. Ответный смех Кроули был приглушен рукой Илая, но ему было все равно. Я тоже тебя люблю. Я тоже тебя люблю. Я тоже тебя люблю. Было неясно, наклонился ли Кроули, чтобы поцеловать Илая, или Илай вскочил, чтобы поцеловать его, но независимо от того, как это произошло, их дрожащие губы снова нашли друг друга. Не в первый раз в жизни Кроули мир на мгновение перестал вращаться, и это было хорошо. — Пошли, — наконец прошептал Кроули, при каждом слове касаясь губами губ Илая. — Мы пропустим спектакль. — К черту его, — яростно сказал Илай, и Кроули снова рассмеялся. — Я уже заплатил за билеты, и мы едем, черт возьми. Кроме того, ты говорил о нем уже несколько недель. — Мне все равно. — Ты… — Поцелуешь меня еще раз? — Скажи «пожалуйста», — Кроули снова ухмыльнулся и почувствовал, как теплый воздух от хихиканья Илая коснулся его губ. — Да, пожалуйста. Поцелуй меня еще раз, пожалуйста. Кроули, очевидно, сделал так, как ему было сказано. Только когда они вошли в театр, Илай повернулся к нему с дразнящей улыбкой на покрасневших от поцелуев губах и смеющимися свечами в глазах и задал вопрос, о котором Кроули надеялся забыть. — Прямо посреди улицы? Правда? Уши Кроули вспыхнули красным. — Замолчи, идиот. — Я люблю тебя, — ответил Илай, и Кроули уронил билеты в лужу.

***

Стены, по самой своей природе, либо не пропускают звуки, либо блокируют их. Те, что окружали сердце Кроули, делали и то и другое на протяжении большей части его жизни, и они были сильными и непроницаемыми до того дня, когда он встретил светловолосого книготорговца солнечным субботним днем в Сент-Джеймсском парке. Сам того не зная, он сделал трещины в кирпичах и известковом растворе и проложил путь для других вещей, которые могли бы помочь в разрушении. Эрозия происходит главным образом с ветром и водой, и именно так стены Кроули начали падать. Кудрявая аспирантка со склонностью воровать тосты Кроули и насмехаться над его отсутствием личной жизни была ветром, который кружился вокруг и прорывался сквозь трещины, откалывая куски и расширяя промежутки. В зале модного ресторана была женщина, которая обняла Кроули и извинилась перед ним за то, чего сама никогда не делала, и она тоже стала частью этого ветра. Вода поднималась медленно, сначала в виде зеленого, а потом рыжеволосого куратора, который пришел в магазин за татуировкой. А потом он начал метаться, начал биться о стены в груди Кроули и отламывать куски затвердевшего смирения. Где-то в мире было еще несколько ведер воды, ходивших вокруг с радужной цитатой, спрятанной под рубашкой на ее лопатке. Но главным образом все сделал Илай. Илай был самым красивым ураганом. Ветер и вода, молния и гром, в нем было больше жизни и сильнее воли, чем в ком-либо из тех, кого Кроули когда-либо встречал. Он разорвал его стены на части, разорвал на куски, и Кроули никогда не перестанет любить его за это. Когда Кроули вошел в комнату, Илай сидел на кровати, осторожно перелистывая страницы книги, которую он читал десятки раз. Он выглядел прекрасно, и Кроули любил его. Какое-то мгновение Кроули стоял и смотрел, как мельчайшие мускулы на лице Илая меняются в зависимости от настроения персонажей на странице. Было так увлекательно смотреть, как он читает, видеть, как он настолько погружается в мир, который нашел, что забывает, что есть что-то еще за пределами этого времени, этого места и этих людей. — Привет, — сказал Кроули, и Илай слегка подпрыгнул. — Хочу тебе кое-что показать. — А? — книга упала на прикроватный столик Илая, забытая. — М-м-м, — молча, как всегда, Кроули подошел к кровати и опустился на ее край, упершись поясницей в бедра Илая. Он положил четыре вещи на одеяло рядом со своей ногой: красный альбом для рисования, фиолетовый альбом для рисования и две тонкие книги, которые были подарком от друга. — Что за… ох. Это мои книги, те, что я тебе дал, — это не должно было быть вопросом, потому что Илай узнал их с первого взгляда (конечно, он узнал). — Я когда-нибудь говорил тебе, что прочитал их? Одна бровь Илая забралась в его кудри. — Нет. Кроули понял, как важно быть серьезным, и повертел их в руках. — Наверное… О, я не знаю. Двадцать раз? Двадцать пять? Илай хихикнул. — Неужели? — Думаю, я мог бы читать надпись по паре раз в день на протяжении почти шести месяцев. Кроули ступал легко, тщательно подбирая слова. То, что он делал, было опасно, потому что это было так уязвимо. Он излагал всю хронологическую историю любви к Илаю Фелу и не был уверен, как тот отреагирует. Прямо сейчас, очевидно, Илай решил ответить, уставившись на него слезящимися глазами, поэтому Кроули продолжил: — Вот эту? — 451 градус по Фаренгейту. — По меньшей мере дюжину. Опять же, прочитал то, что ты написал на внутренней стороне обложки, где-то около ста раз. — Знаешь, я бы дал тебе больше книг, — медленно произнес Илай. — Если бы ты спросил. Когда Кроули покачал головой, некоторые из его волос упали перед его глазами, и они оставались там, пока Илай не протянул руку и не убрал их на место. — Это было бы не так. Ты дал мне их, видишь? Просто потому, что ты этого хотел. Илай вздохнул. — Ты глупый человек. Я бы отдал тебе все свои книги, если бы думал, что это сделает тебя счастливым. Кроули снова покачал головой, на этот раз сильнее. — Мне они нравятся, потому что они заставляли меня чувствовать себя ближе к тебе, когда… когда у меня не было тебя. Когда ты принадлежал кому-то другому, или когда ты не принадлежал никому. Шоколад глаз Илая растаял, и по его щеке скатилась слеза. — О… Дрожащими пальцами Кроули подвинул два альбома к кровати, и они остановились на бедрах Илая. Эти тоже, он хотел сказать, но не сказал. Посмотри и, пожалуйста, не убегай. Кроули относился к тому типу художников, которые датируют свои рисунки, чтобы иметь возможность оглядываться на них и отслеживать свой прогресс. Обычно это было хорошо, и это было прекрасно, потому что никто, кроме него, обычно не смотрел на его альбомы. Но теперь, теперь это было потенциально компрометирующим доказательством, потому что эти альбомы были полны Илая, и дата на первой странице была такой же, как в тот день, когда он сидел на скамейке и рисовал самого красивого мужчину, которого он когда-либо видел. Илай молчал, благоговейно перелистывая страницы. Иногда он задыхался, тихонько шептал что-то себе под нос или улыбался чему-то, но не произносил ни слова. Он смотрел и дышал, а Кроули смотрел на него и не дышал. Последняя страница красного блокнота была самым последним рисунком, над которым Кроули мучился долгое время. На некоторых других рисунках были изображены другие люди, кроме Илая; на некоторых был изображен Сиган, Анафема и родители Илая. Но человек на последнем рисунке был кем-то, кого Кроули никогда не рисовал успешно прежде. Илай перевел взгляд со страницы на Кроули и обратно и улыбнулся. — Ты сделал это. Легкие Кроули ухитрились захватить немного кислорода. — Да? — Да, — сказал Илай, снова глядя на него. — Да, это ты. — Это мы, — поправил Кроули, потому что так оно и было. Он только однажды видел их вместе, и это было выжжено в его памяти, поэтому он зарисовал этот момент. Они стояли перед зеркалом, Илай называл его красивым, а Кроули целовал. Он знал, что должен нарисовать портрет самого себя, но не хотел рисовать его в одиночку, поэтому выбрал момент, когда впервые начал видеть себя не монстром, а чем-то иным. — Энтони, — мягко сказал Илай, — как давно ты меня любишь? Это был большой вопрос — возможно, самый большой вопрос, — но ответ на него был очень прост. — Думаю, всегда. Когда Илай поцеловал его, это не было похоже на ураган. Он не чувствовал себя сильным или способным разрушать стены, и это было потому, что он больше не нуждался в них. Стены, которые были возведены вокруг сердца Кроули, давно рухнули, и если он что-то и знал, так это то, что он никогда больше не хотел их возводить. Илай был ураганом, да, но только тогда, когда это было необходимо. Но большую часть времени он был самым красивым существом на свете. Он был нежен и добр, его смех напоминал музыку, а акцент превращал обычные слова в поэзию. Он был теплым и мягким, и он был достаточно низким, чтобы Кроули пришлось наклоняться, чтобы поцеловать его. У него не было ни чувства стиля, ни современного словарного запаса, и он был ужасным поваром и книготорговцем, который продавал только те книги, которые ему не нравились. Но в основном он был самым любимым существом Кроули, и Кроули любил его, и это было хорошо.

***