What There Isnt

***

Илай фыркнул в свой гоголь-моголь, испещрив темную рубашку Кроули туманом бледно-желтых капель. Розовая бумажная корона лежала на его белых кудрях, изогнутых в том месте, где его голова покоилась на плече Кроули. Кроули ухмыльнулся ему, вытирая рубашку тыльной стороной ладони, не столько убирая беспорядок, сколько просто делая все липким. Илай сел и суетился вокруг него, отставив чашку в сторону, а теплые руки теребили одежду Кроули, проверяя, нет ли пятен. Корона на его голове соскользнула вниз и зацепилась за бровь и ухо, и он выглядел так нелепо, что Кроули не смог удержаться от того, чтобы наклониться и поцеловать его. Его губы поймали края взволнованных слов Илая, и потрясенный вздох Илая заставил сердце Кроули подпрыгнуть в груди. Кроули уже не в первый раз удивлял Илая тем, что заставлял его замолчать поцелуем, и вздох Илая всегда был одним и тем же. Кроули был влюблен в него, поэтому молча поклялся удивлять его поцелуями вечно. Через несколько секунд они оторвались друг от друга, и что-то в груди Кроули стало липким и теплым от того, как Илай погнался за его губами, снова поймав их в целомудренном поцелуе. Во рту у Кроули был вкус сладких сливок и мускатного ореха. Он даже не любил гоголь-моголь, но сейчас это было восхитительно. — Вы оба отвратительны, — сказала Анафема (что показалось Кроули немного лицемерным, учитывая, что она сидела на коленях у своего парня). — Вы не должны быть такими милыми. — Дерьмо, — сказал Кроули, рассмеявшись, когда рука Илая легонько шлепнула его по затылку. Раздался призыв «с языком, мальчики!» — из кухни, и это вызвало у Анафемы приступ хихиканья. Кроули всегда считал, что единственное, что Анафеме нравилось больше, чем отчитывать его, — это смотреть, как его отчитывает кто-то другой, и ее нынешнее состояние подсказывало, что он, вероятно, был прав. — Извини, мам, — отозвался Илай, еще раз похлопав Кроули по затылку, прежде чем прижаться одной стороной тела к его груди. Он снова взял свой гоголь-моголь и сделал глоток, откинувшись назад и вытянув шею, чтобы посмотреть на Кроули. Глаза Илая были самой выразительной частью его очень выразительного тела. Его эмоции никогда не было трудно прочесть; его поза менялась в зависимости от настроения, он очень заметно краснел, и его улыбка была бесспорно радостной. Все это было частью его самого, но больше всего Кроули любил его глаза. Существовали тысячи миллионов способов, которыми они могли выглядеть, все вариации на все темы, и Кроули никогда не уставал их каталогизировать. Он запоминал каждую из них, тщательно изучая любимую часть человека, которого любил. Наброски глаз Илая начали расползаться по страницам его красных и фиолетовых альбомов, но он знал, что никогда не сможет уловить все небольшие изменения в свете, цвете и структуре глаз Илая. Поэтому он мысленно представил себе, как Илай смотрит на него сейчас: это было мягко, конечно, но веселье в его взгляде заставляло блики света мерцать в клубящейся тьме, как множество звезд. Уже не в первый раз Кроули почувствовал, как его грудь сжимается под тяжестью красоты Илая. — Что? Звезды в глазах Илая исчезли, и его лоб уже наполовину сморщился, когда Кроули взял себя в руки и сказал: — Ты прекрасен, ангел. На этот раз свет в глазах Илая был больше похож на солнце, чем на звезды, и он спрятал свою кудрявую голову в пространство между грудью Кроули и его подбородком, теплый румянец на его лице просочился сквозь рубашку Кроули и поселился в сердце Кроули. В ту холодную ночь несколько недель назад Кроули решил, что «ангел» — единственное приемлемое прозвище для Илая, и после этого он начал использовать его. Обычно это производило тот же эффект, что и сейчас: мягкие щеки Илая вспыхивали красным, и он, спотыкаясь, пробирался мимо какого-нибудь выражения благодарности (обычно по-английски, но как только забывался и говорил по-валлийски). Анафема застонала, сидя в кресле напротив. — Честное слово, вы двое. Вы убиваете меня, — в ответ на это Ньют наклонился, поцеловал ее в щеку и прошептал что-то на ухо. Это, с самодовольным удовлетворением отметил Кроули, заставило щеки Анафемы покраснеть так ярко, что Кроули мог видеть это с расстояния десяти футов. Ньют и Кроули не были близкими друзьями. Они достаточно хорошо относились друг к другу, но Кроули яростно защищал Анафему и ясно дал это понять при первой встрече с Ньютом, сказав что-то, что могло содержать или не содержать фразу «ебну тебя крикетной битой». Следовательно, Ньют продолжал немного бояться Кроули (Кроули думал, что это было совершенно здоровое количество страха, чего бы это ни стоило), и хотя он никогда не говорил ничего подобного своей подруге, иногда он хотел, чтобы ее лучший друг был немного менее страшным человеком. Но теперь Кроули показал Ньюту большой палец, и тот улыбнулся в ответ. Сказать Анафеме что-то настолько неудобное, чтобы она покраснела, было своего рода рекордом, и Кроули был счастлив держать Ньюта рядом, пока он продолжал это делать. — Идите, ребята, — раздался хриплый голос с порога кухни. — Еда готова. Несмотря на все усилия избавиться от этого, Кроули все еще скорбел о потере своей семьи, и эта часть его души болезненно сжалась, когда он вошел в кухню и увидел, что стол накрыт на шестерых. На Рождество он всегда ездил домой к родителям. Это был первый раз, когда он не сделал этого, и осколок боли застрял в его сердце. Этого было недостаточно, чтобы заставить его истекать кровью, но оно горело. А потом Илай взял его за руку и повел к столу, и Кроули вспомнил, что семьи могут быть другими, чем та, что он потерял. Родители не обязательно должны быть кровными родственниками, и родители Илая были тому доказательством. Родители могут быть пожилой, бездетной парой университетских профессоров, которые «усыновили» молодого гея и английского майора, которому некуда было пойти на свое первое Рождество в университете. Они звонят, чтобы проверить вас в течение всего года и отправляют вам редкие книги на день рождения, и они говорят вам, чтобы вы привели своего парня (и его лучшую подругу, и ее парня, если они хотят приехать) на рождественский ужин в этом году. Они открывают вам дверь с объятиями и рождественскими крекерами и стаканами гоголя-моголя, и они называют вас своим сыном, потому что вы тоже стали для них семьей. Братья и сестры, понял Кроули, бросив взгляд на Анафему, могут быть кудрявыми аспирантами, которые врываются в квартиру без предупреждения и съедают всю вашу еду без спроса, учат вас красить ногти и дают вам лучшие советы в мире. Это, подумал Кроули, когда мама Илая произнесла молитву за едой, в большей степени семья, чем та, что у меня когда-либо была, и я буду продолжать строить ее до конца своей жизни. Илай сжал его руку, и Кроули повернулся, чтобы посмотреть на него. — Счастливого Рождества, дорогой. Кроули улыбнулся ему, медленно и возвышенно искренне, наблюдая, как темные глаза Илая сверкают от чистого счастья. — Да, Счастливого Рождества. Рождественский ужин прошел почти так же, как и всегда. Вопросы о жизни плавали по столу, наступали периоды молчания, когда все были настолько поглощены едой, что вообще забывали говорить, и было несколько случаев, когда они роняли вилки и почти проливали напитки. Это было то же самое во всех практических отношениях, но Кроули понял, что это было по-другому, все было по-другому. Когда отец Илая спросил его, как он попал в тату-салон, это не было таким же неодобрительным, как когда его мама спросила, как идет работа (его родители помогли ему открыть магазин, да, но они никогда не были в восторге от его жизненного выбора). Когда мама Илая спросила, нравится ли ему жить в городе, Кроули поймал себя на том, что честно признался, что ему там нравится, но он подумывал когда-нибудь переехать в деревню. Когда Анафема отпускала шутку, он позволял себе рассмеяться, не опасаясь, что другие люди в комнате будут оттолкнуты этим звуком. Он передавал картошку, когда Ньют просил ее, не беспокоясь о том, что фарфор треснет (он был весь в царапинах и вмятинах, которые мама Илая защищала, называя его «любимым»). За всю свою жизнь Кроули не чувствовал себя в такой безопасности, как сейчас, смеясь над историей о том, как он заставил Илая смеяться так сильно, что тот фыркнул и поперхнулся глотком своего любимого красного вина. Он привык сидеть в напряженной тишине, нарушаемой лишь вопросами о его личной жизни, которые, казалось, следовало задавать в звуконепроницаемой комнате с двусторонним зеркалом на стене и магнитофоном на столе. Он не привык, чтобы кто-то из родителей улыбался ему без причины, не привык громко смеяться, не привык не ходить по яичной скорлупе. Кроули закончил свой рассказ, задыхаясь вместе со всеми сидящими за столом, и посмотрел на Илая, должно быть, в сороковой раз за последние пять минут. Илай смеялся, но он также был свекольно-красным от смущения, и он протянул руку, чтобы поправить свою кривую макушку свежевыманикюренными пальцами, и он был почему-то красивее, чем когда-либо прежде. Это была обычная мысль для Кроули, на самом деле. Иногда он на какое-то время сосредотачивался на чем-то другом и забывал, как прекрасен на самом деле его ангел, а потом Илай смеялся, или улыбался, или брал его за руку, или поправлял гребаную дурацкую рождественскую корону на своей голове, и Кроули поражался тому, что он стал еще красивее, чем в последний раз, когда Кроули смотрел на него. Смотреть на Илая было все равно что смотреть Моне. Чем дольше Кроули искал, тем больше видел интересного, нового и удивительного. Но Илай не был картиной, и поэтому Кроули мог сделать больше, чем быть очарованным и очарованным цветами его глаз или светом в его волосах или ужасным рисунком его галстука-бабочки. Он мог быть влюблен в эти вещи, потому что был влюблен в человека, которого они создали. Илай перестал смеяться через минуту, и его глаза остановились на Кроули. Кроули не очень любил, когда его ловили на том, что он пялится на Илая с откровенно абсурдной регулярностью, это случалось довольно часто. Иногда Илай спрашивал об этом, и Кроули ловил себя на том, что молится Богу, в которого не верит, о том, что сейчас не тот случай. Три маленьких слова поднялись по его горлу и остановились на языке, опасно близко к тому, чтобы упасть на его губы, и Кроули не хотел произносить их здесь. Он боялся, что Илай задаст ему вопрос и что он не сможет сказать ничего, кроме «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя» в ответ. К счастью, Илай не спросил его об этом тогда. Он просто улыбнулся своей самой мягкой улыбкой и накрыл руку Кроули своей, возвращаясь к разговору с такой же неловкой историей о том, как Кроули пролил целую чашку горячего сидра на его тело, потому что он не поставил крышку должным образом. Я люблю тебя, снова подумал Кроули, хотя его лицо пылало от унижения. Ты, глупый красивый идиот, я люблю тебя. Позже, когда Илай поцеловал его под омелой, висевшей на двери в гостевую спальню, где они провели ночь, Кроули произнес эти слова губами и языком. Он записал их на коже Илая, когда обхватил рукой его шею сзади, чтобы притянуть ближе, и зашил их в ткань джемпера Илая, когда его руки легли на талию Илая после их поцелуя. — Привет, — сказал Илай, открывая глаза. Он звучал восхитительно запыхавшимся, и Кроули пришлось сдержаться, чтобы не нырнуть обратно под цветок, чтобы высосать оставшийся воздух из легких. — Привет. — Ты очень хорошо целуешься, ты это знаешь? Кроули ухмыльнулся. — Неужели? — Просто отлично. — Ты это уже говорил, — поддразнил Кроули, и сердце его бешено заколотилось при виде рассеянного взгляда Илая. Ему нравилось, когда он мог это сделать, нравилось целовать Илая так хорошо, что Илай терял свой обычно пугающий контроль над словарным запасом английского языка. — Заткнись и поцелуй меня еще раз, ты… — Кроули прервал его, сделав именно то, о чем его просили, прижав улыбку к оскорблению, которое уже начало формироваться на губах Илая. Они оставались там некоторое время, просто стоя вместе под забавно выглядящим листом, не имея никакого реального значения, вдыхая дыхание друг друга и улыбаясь через все это. Руки Кроули оставались на талии Илая, пальцы мягко вдавливались в мягкую кожу под одеждой, оставляя маленькие невидимые следы на коже. Я люблю тебя, снова подумал Кроули, и голова у него закружилась, когда он оторвался от его губ. Он уткнулся носом в розоватую кожу щеки Илая, заставляя себя задержать дыхание, которое все еще оставалось вне досягаемости. Я люблю тебя. Руки Илая все еще обнимали шею Кроули, кончики его длинных пальцев перебирали короткие волосы на затылке, играя с несколькими прядями, которые стали слишком длинными, потому что Кроули давно пора было подстричься. Он был невероятно нежным, и от этого ощущения волосы на потемневших от чернил предплечьях Кроули встали дыбом. Ухо Кроули было рядом с губами Илая, и он услышал, как Илай прошептал: — Мне нравится, что ты держишь меня вот так. — Как? — Кроули поцеловал Илая в щеку, наслаждаясь внезапным теплом, расцветшим под его губами. — Своими руками… Своими руками там. Кроули еще сильнее прижал пальцы к бедрам Илая. — Здесь? — Да, — засмеялся Илай ему в ухо. — Здесь. — Мне тоже нравятся мои руки там, — мысленно Кроули сделал себе пометку касаться Илая как можно чаще. Ему нравилось, что у его рук есть место для отдыха, нравилось, что тело Илая, казалось, было создано для того, чтобы он его держал. Он никогда не прикасался к этой коже, потому что Илай никогда не был полностью обнажен, но он знал, что она будет такой же мягкой, как и все остальное тело Илая. На нем, вероятно, тоже были бы маленькие полоски, маленькие бледно-розовые линии на белом фоне, следы, которые Кроули мог бы проследить пальцами и покрыть поцелуями. В этот момент Кроули пришло в голову, что он хотел бы провести остаток своей жизни, изучая то, что нравится Илаю. Он хотел узнать, где Илай боится щекотки (он знал, что на ребрах у него есть пятнышко, но это место он нашел случайно, когда однажды вечером обнял его), хотел узнать, как сильно Илай любит, чтобы его обнимали, хотел знать, какие места он может поцеловать, чтобы вызвать у Илая дрожь. А еще он хотел знать, что Илаю не нравится в нем самом, чтобы прикоснуться к этим местам и сказать Илаю, что он красив из-за них. — Пойдем, дорогой, — сказал Илай, отрывая Кроули от его мыслей. — Думаю, нам пора собираться в постель. А, точно. Постель. В последний раз, когда Кроули делил с кем-то постель, ему было где-то между пятью и семью годами, и он забрался в постель своих родителей, потому что ему приснился кошмар. Когда он проводил ночь в гостях у друзей, то всегда спал на диване или полу, и у него никогда не было случая привести кого-нибудь домой или пойти с кем-нибудь домой с тех пор, как он стал взрослым. Он не занимался сексом, и у него не было никаких романтических партнеров, так что у него не было причин делить с кем-то постель. Но теперь Илай смотрел на него с нескрываемой влюбленностью — любовью, подсказывал мозг Кроули, но думать об этом было невыносимо, — и Кроули понял, что понятия не имеет, как делить постель. Дело не в том, что он не хотел спать рядом с Илаем. Ему хотелось проснуться рядом с ним (желательно обняв его, потому что Илай был мягким и теплым, а Кроули очень хотелось обхватить его своими длинными конечностями и уткнуться головой в мягкую грудь Илая), но он не знал, как это сделать. В ванной Кроули умылся и почистил зубы, положив зеленую бумажную корону, про которую он почти забыл, рядом с розовой коронкой Илая на раковину. Он снял брюки и носки и расстегнул верхнюю рубашку, когда понял, что не знает, сколько одежды нужно снять. Пижамы у него не было — он никогда в ней не нуждался, потому что жил один и спал в одних штанах, — и поэтому не взял с собой ни одной. Он даже не подумал о том, что они могут ему понадобиться. Кроули на мгновение задумался над этим решением, прислушиваясь к тяжелым шагам Илая, расхаживавшего по спальне за закрытой дверью ванной. Он решил, что оставит на себе верхнюю часть жилета и брюки — это было скромнее, чем его обычная рубашка, но ему все равно будет достаточно удобно спать. Когда он вернулся в спальню, Илай сидел, прислонившись к изголовью кровати, с раскрытой книгой на коленях. Кроули молча запихнул одежду в сумку и прокрался к другой стороне кровати, проскользнул между хлопковыми простынями и лег на спину, глядя в потолок. Он лежал так, едва осмеливаясь пошевелиться или вздохнуть, и слушал нежные звуки переворачиваемых страниц, пока Илай не ткнул его в плечо. — Что? — Ты обычно так спишь? — в глазах Илая снова заплясали огоньки, и Кроули понял, что он шутит. — Выглядит не очень удобно. — Не сплю. — Значит, тебя что-то беспокоит? — и Боже, Кроули одновременно ненавидел и любил, что Илай мог читать его так, легче любой книги. — Нет, — солгал Кроули, вцепившись пальцами в одеяло с цветочным узором. — Просто… не знаю. Не делал этого раньше. — Что не делал? Ты не… о, точно. Иногда, очень редко, Илай забывал, что Кроули не делал ничего подобного раньше. Он обычно помнил, обычно старался не торопиться, но забывал, когда дела шли особенно хорошо. Кроули нравилось заставлять его забывать; это заставляло его чувствовать себя нормальным, как будто он был просто парнем Илая, а Илай был просто его, без всяких условий. Но тогда Кроули окажется в положении, когда он будет делать то, что делали другие люди, и осознание того, что он двадцатисемилетний мужчина без романтического опыта, о котором можно говорить, упадет на его голову, как наковальня в старом мультфильме. Илай всегда чувствовал то же самое, когда это случалось, и он был рядом достаточно долго, чтобы знать, как ведет себя Кроули, когда подобное происходит. В данный момент Илай прервал его мысли: — Ты никогда раньше не делил постель с другим человеком? — звенело в вишнево-красных ушах Кроули. Он не хотел никого оскорбить — это даже не было оскорблением, на самом деле, — и все же часть Кроули, которая оставалась холодной и темной от страха быть покинутой, была еще раз убеждена, что это будет конец всего. Кроули с трудом сглотнул, пытаясь заставить комок в горле отступить обратно в желудок, но у него не получилось. Илай смотрел на него, озабоченно наморщив лоб, оставаясь таким же неподвижным, как всегда, когда Кроули становился таким. Он давал Кроули время обдумать, найти и использовать свои слова, поэтому Кроули заставил свои мысли обойти завал в дыхательном горле и выплюнул их на кровать. — Я не хочу тебя беспокоить. Я не… не знаю, я не хочу лезть в твое пространство. Илай поднял бровь, закрыл книгу и с глухим стуком положил ее на тумбочку. — Я хочу, чтобы ты был в моем пространстве, Энтони. Я не думаю, что когда-нибудь не захочу видеть тебя в своем пространстве, но если придет время, когда я решу, что не хочу, я дам тебе знать. Радостная дрожь, искрящаяся и дергающаяся, как живая проволока, поползла по спине Кроули. Он медленно повернулся на бок и потянулся к руке Илая, лежащей поверх одеяла. Илай взял его и потянул, волоча гибкое тело Кроули через щель и останавливаясь только тогда, когда их бока соприкасались. Илаю пришлось слегка пошевелиться, чтобы забраться под одеяло, и при этом он выглядел так нелепо красиво, что Кроули не смог подавить смешок. Это было безумием, действительно, как все, что делал Илай, выглядело на нем лучше, чем когда-либо на ком-либо еще. Взрослый мужчина, извивающийся вокруг, как пойманная рыба, должен был бы быть непривлекательным, но это было так характерно для Илая, что Кроули был влюблен в него. Конечно, Илай не стал бы просить Кроули отодвинуться на мгновение и скользнуть под одеяло. Он нашел какой-то другой способ устроиться поудобнее, способ, который не требовал отпускать руку Кроули или отодвигать туловище Кроули от того места, где оно было прижато к нему. До Кроули дошло, что Илай не был и никогда не будет человеком, которому было бы наплевать на то, что обычно делают другие люди. Большинство книготорговцев хотели продавать свои книги; Илай помогал людям находить вещи, да, но он также держал свои любимые книги на полках в своей квартире, чтобы ему никогда не приходилось перечислять их в инвентаре. Большинство людей в мире владельцев бизнеса пытались быть модными, но Илай никогда не заботился о моде вообще. Он носил одни и те же рубашки, носки и брюки почти десять лет, и он просто продолжал зашивать дырки (плохо, потому что он никогда не учился шить), когда швы изнашивались. Большинство двадцатилетних людей владели телевизором, но Илая невозможно было уговорить купить его (или даже взять у Кроули и позволить Кроули купить себе новый), потому что он знал, что это отнимет у него драгоценное время для чтения книг. Большинство людей, понял Кроули, когда руки Илая обхватили его и подняли на теплую, крепкую грудь, на которой он мечтал спать, не были бы такими терпеливыми. Большинство людей бросились бы наутек с того момента, как поняли истинный размах страхов Кроули и его прежнего романтического отвращения. Большинство людей не стали бы дожидаться, пока он отдышится, когда его переполнят эмоции. Большинство людей не стали бы ставить его перед зеркалом, чтобы проследить линии его худого тела и назвать его красивым. Большинство людей не были так хороши. Но Илай был, и Кроули лежал, положив руку на плечи Илая, положив голову ему на грудь и обхватив лодыжкой его икру. Одна сильная бледная рука обхватила тощий торс Кроули, держа его мягко, но крепко. На мгновение Кроули подумал о том, что Илай боится потерять его так же, как и он Илая, но чужие слова в ночь его самого страшного кошмара вспыхнули в его сознании неоновыми красками. А ты не подумал, что я тоже не хочу тебя потерять? Он не сказал «я боюсь потерять тебя». Он сказал «я не хочу», и это было различие, которое Кроули никогда не мог сделать. Кроули страшно боялся потерять Илая. Все, что он делал с Илаем, было испорчено страхом таким образом, о котором он никогда не знал раньше. Страх потери дрейфовал через действия Кроули, как пропан в воздухе, накапливаясь и сгущаясь, пока он либо не задохнется, либо не воспламенится эмоциональным эквивалентом пламени зажженной спички. Он любил Илая, и он был влюблен в Илая, но даже эта самая чистая на свете вещь пахла горючим газом и серой незажженных спичек. Но даже больше, чем страх, Кроули заметил, что он цепляется за присутствие Илая в своей жизни, как будто эти белые кудри и молочно-шоколадные глаза были единственными вещами, которые имели значение в мире, и он держался за него так крепко, что костяшки его пальцев белели. И хотя Илай был важен — важнее, чем большинство вещей, — он не мог быть единственным. Конечно, он мог бы стать лучшим, и он уже стал им, но страх Кроули потерять его должен был превратиться во что-то лучшее. Ему нужно было научиться говорить «я не хочу» вместо «я боюсь». Ранним утром на следующий день после Рождества Энтони Кроули решил сделать то, о чем никогда не думал: пойти на терапию. Он решил сделать это, потому что устал быть человеком, который отказывается быть чем-то большим, чем сумма его страхов и ошибок. Он решил сделать это, потому что Илай заслуживал человека, который мог бы удержать то, что он хотел, не задушив его, человека, которого мог бы любить, не боясь потерять его. Кроули решил быть лучше, потому что он был влюблен в человека, который этого заслуживал, но он также сделал это, потому что он действительно чертовски устал бояться. Илай под ним пошевелился, и Кроули откинул голову назад, чтобы посмотреть на Илая. Ему нравился вид отсюда, нравилось видеть морщинки на коже под подбородком Илая и длинные линии его ресниц. Темные глаза, которые он так любил, были открыты и смотрели на него с той же безграничной любовью, что и прежде. Когда Кроули улыбнулся, улыбка получилась еще более кривой, чем обычно, потому что половина ее была прижата к груди Илая, но ему было все равно. Он собирался стать лучше, и это было хорошо. — Чему ты улыбаешься? Кроули не сказал, что из-за него. — Ничему. Просто… счастлив, я думаю. — Да? — Илай тоже улыбался, и Кроули почувствовал запах мяты от его зубной пасты. Они уже говорили об этом в тот вечер, когда несколько недель назад Кроули босиком пробежал по Сохо, но теперь он чувствовал себя еще счастливее, чем тогда. Вот что значит любить кого-то, и он пришел это выяснить. — Да, — сказал Кроули, и улыбка Илая стала такой широкой, что превратила его губы в линии, сделанные из розового карандаша. — Ну, если уж на то пошло, ты должен знать, что я тоже счастлив. — Да? — эхом отозвался Кроули, подмигнув. — Очень, — сказал Илай. Кроули на мгновение замолчал, молча глотая воздух, чтобы заглушить слова, которые снова поднимались в его горле. В итоге: — Ангел? В груди Илая раздался гул. — Да, мой кариад? Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Но нет, это было не то время. Если Кроули произнесет эти слова сейчас, в темной гостевой спальне родительского дома Илая, они все равно будут иметь горьковатый привкус газа. Он еще не смыл с себя страх, и знал это, потому что чувствовал, как черные когти страха сжимаются вокруг его сердца. Это было не время, еще нет. Кроули прочистил горло и, когда слова снова ускользнули в никуда, сказал: — Спасибо, что привел меня сюда. Ответный вздох Илая взъерошил темные волосы Кроули. — Спасибо, что пришел. Я… ну, я очень боялся, что ты не захочешь. Брови Кроули взлетели вверх. — Почему? — я всегда буду этого хотеть. — Рождество, — объяснил Илай. — И семья. Я подумал, может быть… я не знаю, я подумал, что ты, возможно, предпочтешь остаться в городе. — Я бы этого не сделал. Илай хмыкнул, и Кроули почувствовал, как дрожат его кости. — Ну. Приятно знать. — Я пойду с тобой куда угодно, — хорошо, да. На данный момент это было достаточно близко. Круглое лицо Илая расплылось в одной из тех улыбок, которые позорят солнце. — Очень… да, очень хорошо. Кроули обнял Илая за талию, трепеща от радостного гудения, которое он услышал в ответ. Он бы держал Илая так вечно, если бы мог, просто прижимая руку к изгибу его талии и чувствуя, как тепло от тела Илая проникает в него. — Но ты такой смешной, — сказал Кроули, слегка повернувшись, чтобы положить подбородок на грудь Илая. — Никто больше не говорит «очень хорошо». Я, черт… Я даже не знаю, где ты это услышал. — Я его нигде не слышал, — фыркнул Илай. — Я прочитал. В книге. Кроули наклонил голову и поцеловал то место, где билось сердце Илая. — Конечно, ты прочитал, чертово ископаемое. — Конечно, ты не слышал об этом, одержимый техникой язычник, — Кроули не мог разглядеть в темноте глаза Илая, но мог представить, что они снова полны звезд. Однако он мог различить неясные очертания губ Илая, растянутых в улыбку, тронутую языком, и при виде их у Кроули перехватило дыхание. Он снова уставился на нее, и на этот раз Илай спросил об этом. — Ты знаешь, что смотришь на меня? Довольно много, на самом деле, — голос Илая был тише обычного, как будто он пытался сохранить свой вопрос в секрете. — Да, — промурлыкал Кроули. — Почему? — Я никогда не устаю смотреть на тебя, — это была правда (или половина правды — он захлопнул рот, прежде чем «потому что я люблю тебя» успело сорваться с его языка), и это была очень интимная мысль, так что лицо Кроули вспыхнуло одновременно с лицом Илая. — Ты… о, правда, это… ты просто… ох. Усмехнувшись про себя, Кроули снова повернулся и снова прижался к груди Илая. Он сделал мысленную пометку, что, по-видимому, может заставить Илая потерять свою огромную способность говорить не только поцелуями, но и словами. Снова воцарилась тишина, и на этот раз ее никто не нарушил. Через несколько минут дыхание Илая стало глубже, а сердце, танцующее под головой Кроули, замедлилось от сальсы до вальса. Кроули считал удары, запоминал, как рука Илая обнимала его за плечи, классифицировал различные виды вдохов и выдохов, наполнявших комнату. Это было что-то новое, но это был еще один набор хорошего. Но в конце концов глаза Кроули закрылись. На самом деле засыпание не должно было быть каким-то другим; оно должно было быть таким же, как и всегда. Но все было по-другому. Все было по-другому, потому что впервые в жизни Кроули заснул с эхом чужого сердцебиения в ушах.

***