Скоро будет шторм

Ровно до того момента, как я вижу её, я сомневаюсь в том, что это хорошая идея. Инге говорит мне: тот раз, когда мы виделись на пристани, был очень давно. Но не для меня. Всё свежо и отпечатывается перед моими глазами. Я не могу об этом сожалеть, но вот Инге — та может. Я боюсь, что она может передумать. На берегу я увижу не её, а кого-то другого. Или нескольких человек… сё поселение, ожидающее правды. Я пообещала себе быть осторожной: никогда не попадаться ни в сети Инге, ни в сети других людей. В прямом и переносном смысле. Я пытаюсь быть сильной, потому что в этом и заключается моя природа: вырасти из слабого человека и стать кем-то другим. Луна смотрит на нас этой ночью и хочет на чём-то поймать. Мы сидим в расщелине и смотрим вниз, на волнующееся море. Иногда волны больше, чем кажутся, и капли попадают на лицо и грудь. Я перевожу взгляд на Инге: она кутается в вязаную шаль и прячет лицо. От меня ли? — Тебе холодно? — спрашиваю я. — А тебе нет? Я мотаю головой. — В воде я ещё могу чувствовать разницу, а здесь… всё по-другому. — Ветер холодный, — поясняет Инге. — Поэтому мне холодно. — Я могу тебе как-то помочь? — Ты такая же холодная, как и вода в это время года, ты же понимаешь… и в этом, наверное, есть своё преимущество. — Скоро потеплеет, — говорю я задумчиво. — Да, очень скоро. Это был последний шторм перед летом. Я буду опять ловить рыбу, выходить в море на целый день, нырять за мидиями… — Неужели ваша жизнь всегда такая — одинаковая из сезона в сезон? — А разве твоя не такая же? Ты живёшь из шторма в шторм. — Не я. Все, кроме меня. У меня другая жизнь. Та, о которой никто не должен знать. Инге улыбается и кутается в шаль: — Да, тогда у нас с тобой двоих своя особенная, необычная жизнь, которая отличается… — Неужели между нами всегда будет всё то же? Меня мучает этот вопрос. И я вижу, что Инге задумывалась о нём, как и я. Она открывает рот, но я перебиваю её: — Я знаю. Знаю, что если бы только… но «если» не будет. Волна движется к нам. И я замечаю у самого своего хвоста какой-то болтающийся продолговатый предмет. Волна подбрасывает его мне: остаётся только опустить руку и поймать. Я разжимаю ладонь и вижу на ней выброшенного морского конька, судорожно сцепляющего хвост вокруг моего пальца. — Смотри, — говорю я и подношу его ближе к глазам Инге. Та с интересом разглядывает его. — Вижу во второй раз в жизни… Я усмехаюсь и разжимаю ладонь: морской конёк падает обратно в воду с тихим всплеском. — Не буду говорить, сколько раз я встречала их и ловила. — Знаешь… — Я ловлю себя на мысли, что она останавливается только по той причине, что хочет произнести хорошо мне известное имя. — Некоторые вещи очень сложно объяснить. Но мы все думали, что ты жива. Мы постоянно чувствовали твоё присутствие рядом. И даже я… — Инге, пожалуйста… — уже умоляю её я. Каждое слово причиняет мне боль. — Я не понимаю, чего ты хочешь от меня этим добиться. Я не понимаю тебя. Тот человек, о котором ты говоришь, умер. Никто из вас не мог видеть меня. И даже ты. — Ты просто ещё не… Я останавливаю её. — Расскажи мне о своём отце. Расскажи мне, каково это — любить. И Инге рассказывает. Сначала я не вижу, насколько тяжело ей даются эти слова. Наверное, потому что я не смотрю на главное — на её глаза. Они переполнены чем-то таким неизвестным… и в который раз я одёргиваю себя: не может быть так, чтобы я не могла её понимать. И от этого я злилась. Инге говорит, что мать её умерла от лихорадки, когда она была маленькой. Насколько маленькой? Через пять лет после смерти Гуэнаэль. Я понимаю, что всю её жизнь можно исчислять в пяти годах: то, что было до, и то, что было после. С того времени отец заменял для неё всё. Он научил её всем тем тонкостям, которые не сразу узнают даже самые опытные рыбаки и охотники. Летом они всегда уходили вместе в море, а зимой и осенью — ставили силки в лесу. «Здесь всё рядом, — говорит Инге. — Леса, горы, море… и много пресной воды. Если идти дальше — будут другие большие города. Не наши хижины, а настоящие каменные постройки, которые выше нас с тобой в несколько раз. И там ещё больше людей… тысячи, сотни тысяч». Я киваю и пропускаю через себя эти безликие цифры, повторяя за ней про себя. Тысячи и сотни тысяч похожих на неё людей. Так и подмывает спросить: а как же мы… «И я рада, что родилась здесь, на берегу, между морем и горами. Мы ни в чём не нуждаемся. Всё, что нам нужно, даёт природа. Остальное — это уже мелочи…» Я спрашиваю Инге, сколько ей лет. «Двадцать. По нашим меркам… это уже половина жизни. Мой отец погиб в сорок девять лет. Ему было почти вполовину больше». Я думаю, сколько это. — Смотри, — обращается ко мне Инге неожиданно. Её тёплые руки — нет, обжигающе горячие — стискивают мои. — Один твой палец — это одно число. Вот это уже два. — Она загнула ещё один палец. — Три, четыре, пять… ты довольно хорошо умела считать для своего возраста раньше. Можешь вспомнить? Одну ладонь я оставляю Инге, а вторую начинаю сжимать сама. Я думаю о тех цифрах, что она только говорила, и начинаю считать: — Шесть, семь… восемь, девять… десять? А дальше? — Дальше заново. — Инге опять разжимает все пальцы. — Одиннадцать, двенадцать… — Тринадцать. — Я останавливаюсь. — Не надо дальше, я знаю. Инге восторженно шепчет, да так, что её почти невозможно расслышать: — Видишь… — Вижу. — Я киваю и беру её пальцы, словно собираюсь считать на них. Это странные ощущения. Инге тоже замечает их и говорит: — Мне, наверное, кажется, но твои пальцы будто стали теплее. Я наклоняюсь и трусь щекой о свои костяшки. Её пальцы путаются с моими, но я всё равно готова признать это неожиданное изменение. Всё теперь этими руками чувствовалось по-другому, уже не так болезненно и тяжело. Инге опускает ладонь на запястье и ведёт им по моей руке. Я смотрю, что она делает, и невольно поражаюсь тому, какие же мы разные. Моя рука гладкая и бледная, почти прозрачная там, где у неё россыпь тёмных веснушек и рыжие тонкие волоски. Тепло двигается под моей кожей вверх, и вслед за этим я чувствую лёгкую щекотку. Словно бы её и не было никогда до этого, словно… мы никогда не были так близко. — Что-то происходит. Ты видишь? — говорю я тихо, боясь спугнуть эти новые ощущения. Инге улыбается и кивает мне. Кожа не влажная: она может чувствовать, не только осязать острые зубы акул, шероховатые скалы и переменчивый холодный поток. Что-то горячее хватает меня за горло, я вздыхаю и говорю: — Давай… больше никогда не расставаться. — Давай, — не думая, быстро соглашается Инге. — И давай больше никогда… не говорить о всех этих вещах. Ни о мужчине на пристани, ни о шторме, когда… — Только о хорошем, — опять соглашается Инге. — Только о хорошем. Чем бы это ни было. Потому что наши понятия немного разнятся. — Нет, больше нет. — Инге отпустила меня и вместо этого положила руки на мои плечи. И я впервые не обожглась: впервые это было не больно. — Я начинаю понимать тебя. Ты всегда, оказывалась, была права… — Тогда скажи мне о том, в чём я ошибалась. Должно же быть такое. Инге гладит меня по щекам. Я не знаю, как реагировать на эти прикосновения. Но я знаю точно: ей движет что-то определённое, человеческое… я не могу вспомнить имя этому, а имена — это то, что свойственно человеку. Но я уверена, что Инге сейчас это произнесёт. — Мне кажется, ты всё-таки умеешь любить. Как и я. Моим губам не больно, когда она прикасается ко мне — так. Когда сминает их. Сначала я ничего не чувствую. Я жмурюсь, потому что боюсь расплаты за это. «За слабость», — подсказывает мне что-то в голове. Но потом, как это было и с моими пальцами и щеками, к которым вернулась прежняя чувствительность, приходит то, что я так давно мечтала поймать. Мне кажется: я это искала всю свою жизнь в безмолвных вылазках в поселение, в небе и в земле. Когда Инге отстраняется, она заглядывает в мои глаза и задаёт только один вопрос: — Ты что-то почувствовала ведь, верно? — Это было… оно? То, о чём ты говорила? Она опускает плечи и облегчённо вздыхает: — Да. Да! Ты человек. Ты совсем как я. Между нами нет никаких различий. И мне тоже теперь легко. Мне хочется смеяться. Я стала слабой на один лишь миг — дала право проявлять силу кому-то другому. Я спасала Инге столько раз, а она это только что сделала впервые.