I'm praying on you. 174

herr.roysh автор
chikilod бета
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
EXO - K/M

Пэйринг и персонажи:
Чанёль/Бэкхён, Бэкхён, Чанёль
Рейтинг:
NC-17
Размер:
планируется Миди, написано 62 страницы, 7 частей
Статус:
в процессе
Метки: AU Вымышленные существа Нецензурная лексика ООС Оборотни Повседневность

Награды от читателей:
 
Описание:
Детка, я хочу, чтобы ты был рядом,
Ведь когда ты далеко,
Я такой уязвимый...

Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки

Примечания автора:
° Maroon 5 — sugar °

Логическое (или не очень) продолжение работы «I'm preying on you» (https://ficbook.net/readfic/3883910), можно даже сказать ― сиквел на мотив «некоторое время спустя».

«I'm preying on you» был написан в конце 2015 года, поэтому немудрено, что работы будут отличаться друг от друга не только слогом автора, который (я таки надеюсь) изменился, но и самой подачей происходящего. Можете пойти и ознакомиться с первой частью, можете этого не делать и просто читать эту работу как самостоятельный фанфик, наполненный флаффом и любовью. «I'm preying on you» была в каком-то смысле напряженной работой, где персонажам причиняли боль и заставляли страдать (не всегда логично и обосновано, но это был 2015). Эта работа будет более мягкой и сосредоточенной на любви, призванная показать жизнь персонажей после всего, через что им пришлось пройти.

Для любителей говорить: «Стоило остановиться на первой части», «ИМХО: это уже высасывание из пальца, это лишнее» ― лишние здесь только вы, закройте и забудьте это все как страшный сон.

С любовью хэрройш ♡

I. autumn.

15 декабря 2019, 09:27
Шорох листвы коснулся слуха, заставляя все тело напрячься в коротком импульсе, так похожем на волнение и таком же напрасном — Бэкхён это знает. Едва слышимая череда коротких шагов — поступь мягких волчьих лап где-то в полуметре, если и того не больше, и вновь тишина, которая заставляет взволновано затаить дыхание, ещё сильнее сжать и без того закрытые веки и ждать в надежде вновь услышать чужие шаги. Если открыть глаза — он знает, что не увидит ничего: ни пожелтевшего осеннего леса, ни слишком осторожного волка, который ходит по самому краю, но никогда не приближается. Он знает, потому что все это — сам он. Осенний лес с сугробами опавших листьев и волк, живущий в нем, его собственный. Своенравный волчонок, который не слушается никого, кроме… Резкий, короткий шелест — звук опустившегося наземь тела и опущенной на передние лапы морды, а следом — горячий поцелуй, коснувшийся неприкрытого футболкой плеча. Губы трогает дурацкая улыбка, а листва рассыпается пеплом в темноте собственных мыслей, и только волк, такой покорный сейчас, почти ручной, остаётся внутри него. — Ты отвлекаешь, — выныривая из собственных мыслей, но так и не открывая глаз, Бэкхён чуть склоняет голову набок, даже не пытаясь скрыть, что подставляется под новые поцелуи. — Прости, не удержался, — едва ли не урчит старший, а горячие ладони накрывают прикрытый одеждой едва заметный пресс, без слов давая понять, что с упражнениями на сегодня покончено. Кончик носа скользит вдоль теплой кожи, чтобы остановиться очередным поцелуем, теперь уже за ухом, от которого младший невольно втягивает шею в плечи. Чужие влажные после душа волосы неприятно щекочут кожу, вот только долго юлить не приходится, и чужое, почти отсутствующее, терпение не оставляет и шанса. Спина касается плотного покрытия коврика, который за недолгие полгода успел повидать и не такое, а сверху нависает крепкое тело. Ещё влажное, горячее после душа и напряжённое от ещё слабого, но уже достаточно заметного возбуждения. — Тебе очень идёт эта одежда, — голос балансирует на грани тихого рыка, и острые когти опасно касаются бедра, тесно обтянутого облегающими лосинами, а стоит открыть глаза — взгляд упирается в горящие закатным солнцем зрачки старшего. Разгон за ноль целых одну десятую секунды, но лёгкая усмешка от собственной забавной мысли тонет в поцелуе. Чанёль пытается быть аккуратным, потому что необдуманно срывать одежду с любимого тела слишком затратно на втором-то году совместной жизни. Вот только тесная одежда совсем не поддается, цепляясь за острые когти, такие неуместные сейчас, и по-хорошему — давно бы стоило научиться контролировать себя, как делает это сам Бэкхён изо дня в день, обучая собственное тело покорности, а разум — спокойствию и холодному расчету, способному держать под контролем дикого зверя, живущего внутри. Вот только Чанёль другой, и он живёт в согласии с собой и тем, кто он есть на самом деле. Бэкхён же только учится этому. Ищет гармонии с самим собой, что даётся ему безумно трудно, когда часть тебя отказывается идти на контакт, поддаваясь лишь одному. Собственный стон отдает урчащими нотками, а обострённое ощущение реальности накрывает с головой. Стук сердца отдает громким гулом в ушах, и даже не сразу приходит осознание того, что это сердце Чанёля. Волчонок, предпочитающий отсиживаться на задворках его нутра, напоминает о себе чем-то большим, нежели робкий шелест листвы в его придуманной осени. Он слепо тянется навстречу мужчине, и это, пожалуй, единственные моменты, когда оба они действуют слаженно, утыкаясь чувствительным носом в шею старшего, царапая острыми клыками тонкую кожу. Напрашиваясь, хотя и без этого получил бы все и даже больше. Тесные лосины сдаются. Соскальзывают вдоль подтянутых ног, опускаясь на пол, и вместе с тем поцелуи, дразнящие нетерпеливое нутро, опускаются ниже, очерчивая тяжело вздымающуюся грудь. Как и полотенце, держащееся на чужих бедрах на честном слове, не больше. Ощущение чужого обнаженного тела на собственном всё ещё сводит с ума, хотя за плечами — год с лишним и сотни ночей, проведенных в одной постели. А может, в этом и есть весь смысл: чтобы желание и страсть не утихали даже с течением времени, хотя они вместе ещё не так долго, чтобы что-то понимать. Думать об этом не хочется, особенно сейчас, когда под собственными руками дрожит нежная кожа, а чужие теплые ладони очерчивают чуть влажные плечи, пальцами зарываясь в волосы. Бэкхён урчит, хотя скорее — волчонок внутри него, который точно так же нежится под прикосновениями старшего и все же желает большего. Острые клыки касаются тонкой кожи живота, что заставляет младшего невольно его втянуть, хоть он и знает: это специально. Чанёль всегда был аккуратным, не позволяя себе причинить боль неосторожным движением, хоть и прекрасно знал: Бэкхёну не больно. С терпением же дела обстояли куда хуже, и, крепче зарываясь пальцами в чужие волосы, стараясь не ранить волчьими когтями, он мягко тянет старшего выше. — Хватит меня дразнить, — почти шепчет он, переходя на урчание, и это, пожалуй, лучшее из всего, что он только мог позаимствовать у своей животной ипостаси — возбужденное, покорное мурчанье, принадлежащее лишь Чанёлю. — Как пожелаешь, — раздается такое же урчащее в ответ, а влажный поцелуй касается шеи, чудом не задевая клыками. Когти опасно касаются кожи бедра, а ладонь сжимает мягкую ягодицу, заставляя младшего принять более удобную позу, как считает сам старший, на деле же просто закидывая тонкую стопу себе на плечо, умащивая пяткой в надключичной ямке. Такой открытый сейчас и полностью доступный, но только для него. Целиком и полностью. Медленное движение внутри заставляет Бэкхёна прогнуться в спине, затылком упираясь в мягкий коврик. Ему не больно, совсем нет, его тело давно привыкло к подобному стараниями самого Чанёля, который крайне редко мог уделить должное время подготовке, вместо этого просто не давая телу младшего отвыкнуть. А может, все дело было в его отчасти волчьей сущности и необычайно быстрой волчьей регенерации; сейчас разбираться в этом было слишком поздно. Упираясь одной рукой в пол, второй все так же придерживая бедро младшего, Чанёль старался двигаться как можно медленнее, невзирая на кипящую внутри жажду чего-то безумного, что бралась словно из ниоткуда, разливаясь в сосудах горячей лавой, сводя с ума, который и без того отключался. Бэкхён поддавался этому чувству куда проще, неосознанно подталкивая старшего к краю, обхватывая свободной ногой чужие бедра, прижимая ближе к себе, словно он мог куда-то сбежать, когтями опасно впиваясь в плечи. Подобное всегда влекло за собой последствия, резкие, немного грубые, именно такие, на которые каждый раз рассчитывал Бэкхён, блаженно выдыхая, прикрывая глаза от удовольствия. Среди всех возможных занятий — йогой, пилатесом, растяжкой, — это было самым продуктивным, чтобы поддерживать тело в форме, а еще сонному организму дать стимул к пробуждению, по крайней мере, так считал сам юноша. В очередной раз прогибаясь в пояснице в желании почувствовать чужое возбуждение глубже, он едва ли успел осознать собственный предел, приближающийся столь стремительно, только теперь начиная жалеть, что провоцировал старшего. Стон, сорвавшийся с губ, казался разочарованным, если и вовсе не обиженным, а судорога, сковавшая тело, — едва ли желанной: слишком уж быстро. Пачкая так и не снятую с тела футболку, он задушено стонет, будто лениво отворачиваясь на бок, точно в желании уткнуться носом в подушку, — и вовсе забыл, что они не в постели. Чанёля это только забавляет, и он пользуется чужой слабостью, прижимаясь влажными губами к шее, в последний раз толкаясь особенно глубоко, даже грубо, заставляя чужое тело ерзать на коврике, словно в отместку за безмолвную просьбу быть чуть жестче в начале. Изливаясь глубоко внутрь, удовлетворенно урча в плечо младшего, Чанёль едва ли держит собственное тело на весу, стараясь не поддаваться желанию опуститься сверху, заключить в тесные объятия любимое тело и перевести дух. Вот только часики тикают. — Я опаздываю, — наконец изрекает он, прекрасно понимая, что в его утреннем распорядке совсем не было места для утреннего секса, и несложно понять, что сейчас он лишил себя времени на завтрак, кофе и, вероятно, неторопливые сборы. Семь часов тридцать восемь минут — подтверждают его догадку настенные часы. — Блять, — Бэкхён прекрасно чувствует разочарование в чужом голосе, но предпочитает не отвечать. У него обычно куда больше времени на сборы из-за более позднего начала занятий, и утренний секс в его распорядок всегда вписывается более чем прекрасно. Последний поцелуй касается плеча, аккурат в чуть потемневшее со временем пятнышко метки, а следом — в подставленные губы, что компенсируют собой уставшее, разнеженное молчание, и, медленно выходя из чужого тела, он едва успевает подхватить отброшенное полотенце, чтобы не разводить в квартире беспорядок.  — Я закончу сегодня в три, — голос утопает в спальне, смешиваясь с шорохом одежды, и младший невольно улыбается, отчасти гаденько, потому что наблюдать за тем, как Чанёль опаздывает, всегда забавно. Переворачиваясь со спины на живот, он лениво потягивается на коврике, наконец находя в себе силы присесть и невольно радуясь водоотталкивающему покрытию. Уж на нем точно пятен не останется. — У меня сегодня две пары, — звучит словно тонкий намек, и Чанёль понимает его, кажется, как само собой разумеющееся. — Я тебя встречу, — затягивая галстук уже на ходу, торопясь скорее покинуть квартиру, а внутренне молясь на отсутствие пробок на дорогах, Чанёль останавливается лишь на пару секунд, накрывая кончиками пальцев чужой подбородок и касаясь тонких губ собственными в коротком поцелуе. Щелчок входной двери раздается едва ли через пару коротких минут и пару таких же коротких поцелуев. Желание делать хоть что-либо исчезает вслед за Чанёлем, и, растянувшись вдоль резинового коврика, Бэкхён устало вздыхает. Сейчас их едва ли можно отличить от обычных людей, если не считать ориентации, далёкой от традиционной. У Чанёля обычная, совершенно человеческая работа в одной из тысяч однотипных IT-компаний, а у него — учеба в совершенно таком же университете. Они, как и все, встают в семь утра, едут на работу и учебу, как и все — возвращаются к ужину, убивая несколько часов на готовку и сериалы; гуляют в выходные по городу, как и все; как и все — исчезают летом на недельку, желая отдохнуть от суеты у моря. Бесконечная карусель рутины длиной в два года, с одной только погрешностью. Они далеко не как все. Завтрак остаётся забытым на столе, хотя Чанёль очень старался, заваривая кофе и делая тост с джемом для младшего. Есть не хочется совершенно, точнее наоборот, съесть хочется чего-нибудь другого. Свежего, теплого, живого ещё не так давно. Это горчащее желание вскипает в груди каждый месяц, и, если честно, Бэкхён далеко не сразу уловил в этом веяние инстинкта и природы. Они не оборотни, ими не правит лунный цикл, заставляя обращаться к звериной сущности каждое полнолуние, и тем не менее что-то в них следует ритму природы. Чанёль тоже это знает, возможно, даже лучше юноши. Обоняние кажется острее, мышцы тянет, словно в желании размяться, а внутри кипит бесконечно жаркий вулкан энергии. А на улице — осень, почти та же, что живёт глубоко внутри, стоит закрыть глаза, только более холодная, сырая, настоящая, а не придуманный суррогат, в котором будет комфортно его внутреннему зверю. По привычке хочется запахнуть ворот пальто плотнее, чтобы холодный воздух не обнимал цепкими когтями горло, вот только смысла и нет. Внутренний жар с лихвой согревает тело. «Готовится к охоте», — невольно предположил Чанёль, прекрасно понимая, что именно чувствует юноша: полная луна — самое подходящее время для охоты, когда азарт разбавляет инстинкт, а тело пронизывает возбуждение. То самое, которое не позволяет охотнику сдаться на полпути и отпустить ещё живую жертву. То самое, которое почти два года назад свело его с ума, не дав совершить наибольшую ошибку своей жизни, — он в этом уверен. Небо затягивают серые тучи, лишая слякотную осень последней капли шарма, и невольно мелькает мысль, что его собственная, в которой носом в листья зарывается все ещё дикий зверь, — куда дружелюбнее. Переступая через вчерашние лужи, глупо жалея черную кожу ботинок, он спешит к своей первой паре, невольно прикидывая, а успеет ли зайти в кофейню, жалея, что приготовленный Чанёлем кофе оставил без должного внимания. Вот только времени не хватает, как ни посмотри. Теряясь в толпе продрогших студентов, он торопливо скользит по коридору, просачиваясь в аудиторию чуть раньше, чем сам рассчитывал, не скрывая улыбки, когда взгляд натыкается на друга и два стаканчика кофе на столе подле него. Рюкзак едва ли успевает повиснуть лямкой на спинке стула, когда тонкие пальцы огибают картонный стакан. Он совсем не замерз — просто дурацкая привычка, а Хань улыбается чуть глупо, потому что знал, что так и получится. — Почти опоздал; встречал новое утро с удовольствием? — бровь пытливо изгибается, давая понять несложный намек, и Бэкхён закатывает глаза. — Йога и медитация, — он врет без зазрения совести, и сам точно не зная зачем, и Лу верит, оттого недовольно хмыкает. Интимные подробности ему куда интереснее. Подробности, которые не считал нужным скрывать младший. Он никогда не рассказывал на самом деле серьезных вещей, не посвящал в тайны их естества и ритма жизни, но совершенно не видел необходимости скрывать то, в каких отношениях он состоит и с кем. Это все еще было нонсенсом для многих — тех, кто за глаза называл его испорченным, но Хань никогда не допускал даже подобной мысли. Потому что и сам был таким — Бэкхён знал это с самого начала, ещё до знакомства. Чувствовал едва заметный запах другого мужчины, тесно сплетенный с мягким запахом самого юноши, и не ошибался. Дружба, начавшаяся с сухого расчета, — может показаться, если знать, как все было на самом деле. По факту же — просто тот единственный, кто смог понять его хотя бы отчасти, тот, с кем у них один секрет на двоих и ноша, которую проще нести, когда есть кто-то, кто понимает тебя. — Ты скучный, — в конце концов выносит свой вердикт Хань и переводит взгляд на только что вошедшего преподавателя. Кофе приходится отставить на край стола и переключить все свое и без того рассеянное внимание на конспект и монотонный голос профессора. А ведь не так давно он был уверен, что его жизнь закончится и что не будет больше дурацких, но самых нужных друзей, не будет нудных пар и никому ненужных лекций. Ничего не будет, он ведь уже не человек. Просто всему было нужно время, и ему самому в первую очередь, чтобы привыкнуть к себе и научиться жить с этим. Первые несколько месяцев после переезда походили на затяжную депрессию, нежели начало новой жизни. Вещи, которые он хотел бы оставить в родном городе, так или иначе преследовали его, не давая спать ночами, отдавая пугающим эхом воспоминаний. Чанёль всегда был рядом, стараясь не оставлять надолго в одиночестве, боясь, что может случиться непоправимое. Он не знал, что именно, но ведь непоправимых поступков так много. Это, возможно, длилось бы куда дольше, будь Бэкхён один. В самом деле один. Но у него был Чанёль. Чанёль, который очень сильно переживал, буквально сходил с ума, потому что не знал, чем мог помочь. И в конце концов юноша устал. Устал не спать ночами, сожалеть и бояться самого себя. Устал видеть взволнованные глаза мужчины. Устал. Тогда думать о нормальной жизни было все еще страшно, но сидеть сложа руки и ждать, когда тебя нагонит карма, казалось глупым. И Бэкхён начал пытаться. Еще толком не понимая, что именно ему нужно, что он должен сделать с собой, чтобы быть уверенным в самом себе, доверять себе, он начал c самого малого — попытки понять, кто же он. Но как ни крути, чтобы понять себя, нужно взглянуть себе в глаза. Тому себе, который предпочитает игнорировать его существование, становясь покладистым, лишь когда рядом появлялся Чанёль. Долгий путь самопознания, который привел его к прорезиненному коврику и таким глупым на первый взгляд медитациям, в которые и сам он поначалу не очень верил, пока обоняния не коснулся аромат опавшей листвы, а слуха — шаги мягких лап. — Ты сегодня какой-то тихий. Все в порядке? — пользуясь коротким перерывом между лекциями, Хань лениво потягивался, бесцеремонно заваливаясь на друга, чтобы привлечь его внимание, потому что сегодня Бэкхён и в самом деле был слишком погружен в себя. — Да, просто спал плохо, — пытаясь придать себе хоть капельку концентрации, он бездумно тянется к остывшему кофе. И ведь почти не врет даже — спать в полнолуние и в самом деле получается редко, потому что тело горит, а сердце заходится в возбужденном биении. В такие дни даже медитация не помогает, если до неё в принципе доходит дело, а не так, как сегодня. — Надеюсь, хотя бы к этому приложил руку и кое-что еще твой мужчина? — понижая голос почти до шепота, Хань едва ли не умащивается подбородком на чужом плече, чтобы никто, кроме него, не услышал подобных фраз. — Спешу тебя огорчить, — Бэкхён невольно улыбается и даже не врет, поворачиваясь к другу, сдувая растрепавшие волосы с его лба. — Просто долго не мог уснуть. — Может, это из-за полнолуния: я часто не могу уснуть, когда полная луна; читал, такое встречается у людей, — в одно мгновение теряя игривое дурачество, Хань тихо шепчет, сползая чуть ниже по чужому плечу, прижимаясь к нему теперь уже виском. — Оборотень, что ли? — младший фырчит, роняя короткий смешок, потому что это ему кажется забавным. Он прекрасно знает, что Хань человек. Он пахнет человеком, а этот запах Бэкхён знает лучше всего. — А то! В полнолуние обращаюсь в гея, — шутливо высовывая кончик языка и наконец отлипая от чужого плеча, Хань принимает наиболее приличную позу, чтобы не привлекать лишнее внимание только вошедшего в аудиторию профессора. — Скорее уж — в натурала. Гей ты всегда, — не удержавшись от шутливой шпильки, Бэкхён даже не удивляется, когда его чувствительные ребра атакуют чужие проворные пальцы, чудом удерживая возмущенный писк в себе. Такие моменты согревают сердце, напоминая о том, что он тоже человек, хотя бы отчасти, и он тоже имеет право на то, чтобы быть счастливым: дурачиться с другом, перекидываться шутливыми колкостями, на которые ни один из них всерьез не обижается, проводить вместе редкие выходные — гулять по торговым центрам или ходить в кино. Чувствовать себя самым обычным студентом, быть им и на короткое мгновение оставлять свою теперь уже истинную сущность за кадром собственной жизни. — Кажется, это за тобой, — тихий шепот касается чувствительного слуха, а стоит повернуться на голос друга — можно уловить, как его взгляд устремляется в окно, аккурат на парковку рядом с университетом. И в самом деле. Среди десятка скромных машин можно найти до боли знакомую, даже родную, и высокую фигуру в черном пальто, расстегнутом сейчас, колеблющемся на ветру, что выглядит почти как сцена из мелодрамы. Время играет с ним злую шутку — тянется карамелью, когда внутри кипит желание подорваться с места, и Чанёль, которого прекрасно видно из окна, только сильнее это желание подогревает. Словно окунаясь в давно забытые воспоминания, когда Чанёль точно так же ждал его у университета. Другого университета, в другой стране. В другом обличье. Все это чем-то похоже между собой, вот только сейчас вызывает теплый отклик в сердце, и раздавшийся на всю аудиторию звонок позволяет выдохнуть с облегчением. Хань даже не пытается угнаться, словно давая фору для приветствия, провожая взглядом задорно скачущего друга, наблюдая, как, подойдя к мужчине, он чудом сдерживается от объятий и поцелуев, позволяя себе лишь мягко коснуться чужой руки. О нем и без того ходит достаточно слухов, как и о том, кто именно встречает его с занятий, и подкреплять эти слухи фактами не хочется совсем. — Хань, тебя подвезти? — мягко сжимая чужие пальцы в своих, Бэкхён, словно запоздало, вспоминает, что выходил из кабинета не один, переводя взгляд на друга, застывшего на крыльце. — Разумеется! Ты же не думал оставить меня? — звучит словно само собой разумеющееся, хоть и все прекрасно понимают, что это напускное — он никогда не напрашивается сам, даже прямое приглашение принимая не всегда, словно боясь навязываться. Ему ведь и в самом деле очень неловко рядом с мужчиной, который выглядит так взросло. Бэкхён прекрасно это чувствует даже без своего волчьего чутья, которое стало намного лучше за эти два года, а сегодня и вовсе обострилось по уже известной причине. Именно поэтому он издевается над другом, приглашая подвезти, а стоит им сесть в машину — переходит границы допустимого приличия, склоняясь ближе к мужчине и мягко целуя в уголок губ, получая в ответ легкий, но звонкий чмок, от которого юноша на заднем сидении смущается больше прежнего. Чанёля это только забавляет, и он потакает этим шутливым издевкам и попыткам смутить друга, потому что видеть Бэкхёна настолько игривым — это волшебно. — Не переигрывай, — шепча едва слышно, Чанёль мягко улыбается, заводя машину и даже не удивляясь вздоху облегчения, раздавшемуся с заднего сидения, хоть нависшее чувство неловкости никуда и не делось. Для каждого из них происходящее имело особенную ценность, потому что никто из них на самом деле не верил, что все может закончиться именно так. Что их знакомство и начало отношений, если это, конечно, можно так назвать, спустя время будет выглядеть вот так. Что Бэкхён снова будет улыбаться и дурачиться, точно маленький щеночек; начнет ему доверять и даже больше — любить, пусть и не сразу, но постепенно привыкая дарить любовь. Найдет в себе силы вернуться к жизни, так похожую на ту, что была «до», захочет получить образование и, что самое важное, найдет себе нового друга. Это ведь было так важно, и сейчас, слушая глупые препирательства мальчиков об учебе, Чанёль чувствует себя самым счастливым, просто потому, что сейчас счастлив Бэкхён.