Зря говорили: рыжим - удача (с)

Когда ты грустишь — мне хочется петь, И так вот всегда. Упреком ли словом захочешь задеть — Так я не горда.

Во мне не было ни капли той самой гордости, которая заставляет людей не вставать на колени в момент собственной смерти. Я бы лучше пятки кому-то лизала, нежели сдохла с гордо-поднятой головой. Это низко, да. Это идёт наперекор всей этой «геройской эпопеи». Вот только, я — не сопливая звезда очередного экшена. Трусить, бежать, прятаться — это обычное дело для непутевого глупого птенца. Выжить, словно таракан, словно плесень, споры грибов. Их так сложно уничтожить, практически невозможно. А меня — хлопнуть по головке, и нет человека. К черту гребенное харакири и все, что в этом духе. Лучше топать живой по темной землице, а не гнить в гробу или в урне над старым камином. Средний палец Старухе с косой — и жизнь в кайф! И с Канаме… И с ним было точно так же. Я готова унижаться перед этим человек, сама не зная почему. Хотя нет, зная. Просто влюбилась? .. Маленькая глупая девочка, и сердце у этой девочки слишком большое, слишком странное. Идиотка, так часто, раз за разом повторял он эти слова, что я сама в них верила. Совершенно прав. Самая глупая девица в этой чертовой вселенной. Потому что втрескалась по уши. Потому что именно в него, в самое эгоистичное создание в мире. Господи, как же хочется обратно в Англию! Туда, где нет и не было проблем. Туда, где мама каждое утро готовила мне омлет и сладкий-сладкий чай с медом. Там мне проще: не нужно рисковать. И! .. Голова закружилась. Сердце начало обивать чечетку. Ибо… кровать под весом чужого тела прогнулась, заставляя меня вздрогнуть и сильнее зажмуриться. Так хочется «спать». И чтобы он ушел отсюда. Из моей комнаты, из моей жизни. Навсегда.

Пусть он уйдет!

— И долго ты собираешься притворяться спящей? Мурашки снова пробежались вдоль позвоночника, щеки окрасились в алый. То ли страшно, то ли стыдно мне. Я не знаю. Правда, не знаю. Чертова физиология. Мне кажется, что я никогда и ничего не знаю. Ответы на банальные вопросы, даже на собственные вопросы. Вы спросите что-то — тишина в ответ. Это ведь сложно так — не ведать правды. — Пока ты не уйдешь, — буркнула я, сильнее кутаясь в одеяло. — А там посмотрим… Может, дальше спать. Может, поем. — Я просил тебя зайти ко мне, — выдохнул он, — еще три часа назад. Ты приказал мне зайти, приказал! Не было ни намека на просьбу. Жестокий расчет. Не стоит путать — это нелепость. Во только… я же не твоя подчиненная, Куран. И даже не обязана тебе ничем: ни жизнью, ни родственными связями. Это ты должен мне. Там много всего должен. — Да, я уснула… — Вижу. — Может, завтра поговорим, а? — мольба в голосе слишком чувствовалась. Нет гордости и внутреннего стержня. Нет и не было. Слабовольная. Да и плевать как-то.

Пусть он уйдет!

— Нет, — холодно бросил он. — Не собираешься выползать оттуда? — Нет, — вторила ему. — И почему же? — Сам знаешь почему, — промямлила я, желая провалиться сквозь землю. Он все знает. Не может не знать чего-то. За плечами чистокровного тысячи лет и сплошная тьма. — Мне неловко, отстань. Чувствую себя паршиво, когда меня используют. Как куклу какую-то… Да, ладно… Не важно! — Что не важно? — в голосе сквозила неподдельная усталость. — Да какая разница, в общем-то? Что я говорю, что чувствую… Всем ведь плевать. Никто и не спросил меня, хочу ли я ввязываться во все это дерьмо. Ты дал приказ, как какой-то вшивой шавке. А мне будто бы и все равно. Слезы на глазах наворачивались сами по себе. Было обидно, стыдно, неловко. Я злилась и ненавидела себя больше всех на свете, больше всего не свете. Пока часы отбивали одиннадцать, медленно умирала, проклинала себя за все. За долгие месяцы, пока влюблялась в него, за дурацкое воспитание, за вольность в действиях. За то, что словно мотылёк на огонь лечу, на свет. Который спалит, сожрет меня в одночасье. Почему я такая слабая? Не сильная, как Зеро? Не смелая, как Юки? Не мудрая, как сам Куран? Никто. — Она — для меня целый мир, — самый ожидаемый в мире ответ. Отговорка. Кто там отвечает за номинацию на «Капитана Очевидность»? Кажется, у вас есть новый фаворит. Отдаю ему свой терновый венец с большим игольчатым «идиот» во весь лоб. За бесплатно, между прочим.

Ты хмуришься вечно, а я так беспечна, Не быть нам вдвоем. Мы разные песни поём — ты о вечном, А я о земном.

— Да лан, забей! — весело проговорила, пихая Канаме пяткой. Попала, кажется, в бедро. Кажется… — Все-таки у каждого есть важные для него люди. А любимая… дык это ваще святое! К тому же, люди умирают… Ну, рано или поздно. От одной только этой мысли воротит. Не хочу умирать! Он промолчал, будто поверил в-эту-херову-блядь-ложь. И мне самой хотелось верить: выбора не было. Тяжко выдохнув, я выбралась из-под одеяла, рассматривая своего семпая. От чего-то слишком опечаленного и отрешенного, задумчивого и молчаливого. Обиделся, что ли? Подумаешь, проспала! Да с кем не бывает?! А, ну да, с ним. В гробу особо не выспишься же, долго не поваляешься. — Слушай… Ты, вообще, как? — Что? — Выглядишь, честно говоря, как побитая собака. — Спасибо, — саркастично выдал он, приглаживая волосы. Такое привычное действие, вошедшее в его привычку. Как бокал вина перед сном или старый фолиант во время обеда, вместо еды. — Давай ролевые игры замутим, а? — неожиданно предложила я, широко распахивая глаза. Отличная идея, как раньше-то до этого не додумалась! — И да, если тебе мешают твои шикарные волосы, то почему бы не подстричься? — Что? .. Женщина, где хоть капля логики, последовательности в твоих словах? — Поделишься своими проблемами со мной, вот что я имела в виду… маньяк, хе-хе, — отвела взгляд в сторону и в кулачок кашлянула. — Извращенец…

Ты ночью сидишь при свете луны Над книгой своей. Страницы алы, а знаки черны, И ты всё черней.

— Не в этой жизни, Браун, не в этой. Да и ты… На роль слушателя не подходило — чересчур громкая. А нормально ответить, не? И все же, Куран был слишком близко, и это немало смущало. То есть я чувствовала его тепло, слышала (как такое можно услышать?) чужое дыхание и — о Боже мой! — хотелось ощутить его прикосновения. Каков Куран в порыве страсти? Так хочется знать ответ. Но нет, нельзя. — Переживу, — фыркнула, елозя задницей. Все же, после долгого валяния тело да немного затекло. Зевнув и подтянувшись, я все же полностью откинула одеяло в сторону. — Перекусить бы чего… Ты не голоден? — Ужасно голоден, — насмешливо протянул парень, разглядывая мои оголенные ноги. Эй! Это ведь не хорошо? .. Ну, так откровенно пялиться. Хотя… да я так постоянно на него таращусь! — Бутерброд будешь? С чаем? — Нет. — Нет? Гурман! .. Ч-чего это ты сейчас делаешь?! Я задержала дыхание, ощущая, мать твою, как его ладонь коснулась моей голени. Его — моей! Так невесомо, легко, эфемерно. Ни единый мускул не дрогнул на лице первородного, ни единый. А у меня сердце в груди трепыхалось, кровь к лицу прилила. У меня мир, кажется, к чертям летит. А шатену — хоть бы хны. — С чего бы тебе так дрожать, Браун? — усмехнулся он. Кончики пальцев прошлись вдоль ноги, едва касаясь отогретой тканью кожи. — Ты меня лапаешь! — как можно тише проговорила. И звучало это… ну, не слишком уверенно. — Да что ты говоришь… — Но! .. — Да замолчи уже. И голос взаправду внезапно пропал, когда чужое тело накрыло меня. Запах его одеколона ударил в голову. Меня понесло, и я сама его поцеловала. Слишком резко, страстно и неудержимо. Хотелось кусаться и царапаться, оставить как можно больше следов на чужом теле. На душе такого благородного аристократа. Я хотела его. Именно сейчас, в данную минуту, в следующий час — минимум.

Сползаются тени из дальних углов К твоей голове, А я ухожу на запах костров По мягкой траве.

И это было… странно. Я даже дыхание задержала, ощущая мягкие и теплые губы Канаме на своих. Поцелуй получился трепетным и, вроде бы, пробным, ибо в следующий миг он все же пустил в ход язык. И тогда крушу снесло окончательно. Вы не представляете какого это заниматься сексом с человеком, которого безмерно любишь. Это что-то за гранью понимания. Такое нельзя писать словами. Просто нереально. Вцепившись в его рубашку, я принялась судорожно расстегивать пуговицы. Получалось плохо, но получалось же! И лишь потому, что он слегка приподнялся. Горячее дыхание опалило шею. Неудобно. Не знаю, что это было: то ли избыток чувств, то ли еще что. Но я ухитрилась оказаться на нем. Поза наездницы, блин. Такого жеребца оседлала — повезло. Да и… не валяться же бревном, правда? — Взяла все в свои руки? — выдохнул Канаме, едва заметно усмехнувшись. — Пока еще ничего я в руки не брала. Пока. — Прозвучало… многообещающе. Европейцы весьма и весьма помешанный на сексе народ. Нам дай волю — трахались бы и трахались. А сейчас мне эту самую волю дали, мол «флаг (или что-то типа того, ага) тебе в руки!». — Только не говори мне, что за долгие, долгие, долгие… — протянула, нервно облизываясь и продолжая расстегивать пуговицы, — долгие годы жизни ты не! .. — Заткнись уже, наконец, — перебил он, с силой сжимая мои бедра. Со стопроцентной уверенностью оставляя на них синяки. Такие отметины будут сходить пару недель, это уж точно. И они, увы, не последние. И так хотелось ответить «как прикажите, господин», в этой извращенной манере. Но нет… В голове плутали совершенно невнятные мысли, стучали в голове набатом. И совершенно не хотелось портить момент лишними шутками, иронией и прочим. Потому что ужасно хотелось этого наглого Курана. Я прикусила губы, разглядывая полуобнаженного мужчину под собой. Красивый, до чертиков красивый! Потянула к нему ладонь, нерешительно касаясь груди и опускаясь ниже и ниже. Канаме предоставил мне полную свободу действия.

А ночь так свежа, и пахнет сирень, Гудят провода. Останешься ты стеречь свою тень, Один, как всегда.

(Так, а теперь перейдем к основным действиям. Оказалось, что писать о сексе от первого лица… трудно. Даже слишком трудно. Все эти переборы с «я, он и так далее» выводили меня из себя, поэтому меняю все на третье лицо. Надеюсь, это никого не расстроит?) От третьего лица. Она дышит тяжело и влажно, то и дело облизывая мигом пересохшие губы. Смотрит прямо на него, не отворачиваясь, больше не смущаясь. Так делает женщина, соблазняя мужчину. Уверенно и хитро пользуется своими преимуществами. Алвин тоже так делает. Язык у нее горячий. Канаме чувствуется это, когда девушка проводит им по его слишком бледной коже. Влажно, приятно. Он судорожно выдыхает. Маленькие теплые ладони ласкают его грудь, поглаживая и царапая. Браун ерзает, трется, восседая на его бедрах. Чертовка! Чувствует же, что мужчина и так возбужден. Не может не чувствовать, как член упирается ей прямо в задницу. Это заводит. Их обоих. Воздух заметно тяжелеет — появляется запах секса. То, что нужно. Капля пота медленно бежит по загорелой коже британки, начиная свой путь откуда с шее и заканчивая ложбинкой между грудью. Весьма сексуально. — Никогда не думала, хах, что буду заниматься этим с мужчиной старше меня на столько-то лет, — шепчет Алвин и кусает где-то у основании шее. Затем проворно и умело зализывает след, снова кусая между делом. Ставит метки. Куран тоже их делает: давит кончиками пальцев по слишком нежной коже, целует губы мягко и нежно. Он чувствует ярое желание если не отыметь это наглое сознание до потери пульса (что, конечно же, будет… все будет), то по крайней мере оставить как можно больше собственнических знаков. Засосы, синяки… след от зубов, когда вампир будет пить ее кровь. Сладкую, вкусную, ту, в которой чувствует нотка доброй, старой чистокровной фурии. Ибо пульс бьет в кончик языка. А податливая женщина вздрагивает и стонет. Маленькие тонкие пальчики скользят к поясу его брюк, трогают голую кожу. Интимно и горячо. Чистокровный давно не испытывал такого наслаждения в постели с людьми: их возможности ограничены, не хватает раскрепощенности и свободы воли. Большинство тех, кого он имел, не пользовались такой штукой, как собственное мнение и желание. Печально. Мужчина понимает, что еще немного и он снова возьмет на себя роль ведущего, а не ведомого. Совсем немного. Алвин целует его, прикусывая тонкие мужские губы. Они стукаются зубами, сплетаются языками, страстно-судорожно-до-одури-хорошо. Тонкая струя слюны поблескивает в свете ночных фонариков, вывешенных на улице для удобства перемещения префектов. — Раздевайся, — приказ звучит прямо в рот. Голос хриплый и до жути заводящий. Она бы кончила только от этого, но рано. Кончики пальцев хватают собачку на молнии и тянут вниз с характерным звуком. Браун будто бы и не слышит только что отданного приказа. — Ты не слышала? — Я у руля, помнишь? Ах! Мужчина слишком крепко прижимает хрупкое тельце к себе. Предупреждает. Играть с хищником можно, а вот заигрываться — это уже перебор. Дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос его выводит: — Раздевайся. И она выпрямляется, хватаясь за края майки и тем временем позволяя первородному стянуть с самого себя рубашку окончательно. Ее одежда летит в сторону, впрочем как и его. Маленькая округлая грудь второго размера с коричневыми сосками-бусинками. Красиво. Канаме поддается вперед. Горячий рот сжимается на соске, вызывая у девушки судорожный стон. Она путает в его волосах ладони. — Хорошая девочка, — мурлычит он. Алвин снова ерзает, но благодаря расстегнутой ширинке член уже не вбивается в жесткую молнию. Куран почти чувствует влагу чужого, слишком-рядом тела. Коготки легко царапают кожу. Тянет спутанные каштановые волосы, целует за ухом и прикусывает мочку, обводит раковину языком. И грязно, призывно стонет. Специально, норовя довести парня до точки кипения. — И долго! .. Ах! — зубы смыкаются на «горошине», а сильные руки приопускают и опять поднимают лёгкую девушку, изображая поступательные движения, имитацию жаркого секса, — будет продолжаться эта прелюдия? .. Ах! Не долго. Во всяком случае, первородный думает, что он на грани. И снова Канаме ощущает себя сверженным, чувствует холод простыней. Горячее тело скользит по нему, опускаясь все ниже и ниже. Алвин цепляет края его брюк, взглядом заставляя приподняться (он выполняет приказ), и откидывает в сторону ненужную одежду вместе с бельем. Сейчас Браун самое одетое живое существо в комнате — только лишь трусики. — Тут есть чем гордиться. Не жалкие пятнадцать сантиметров, гораздо больше. Жаль, что линейки с собой нет, а то бы… Она не постеснялась бы, это уж точно. Измерила все, до сраного миллиметра. Она наклоняется, прикрывая глаза, и почти наугад находит головку, которая тут же скользит по губам. Солоноватый вкус ощущает на языке, так же как и капли смазки. — Черт! — стонет шатен, сжимая простынь. Но не закрывает глаза, смотрит пристально, не отрываясь. Такое зрелище доставляет немалое наслаждение вкупе с самими ощущениями. А девушка вылизывает узкую щель, проводит языком вдоль всего основания, легко, почти невесомо сжимает пульсирующую венку, касается его мошонки. Теперь уже чистокровный стонет в голос, пускает ладонь ей в волосы, заставляя взять член в рот. И сам задает темп, резкий и крышесносный. Кислорода катасрофически не хватает, в комнате слишком душно. Желание открыть окно и впустить немного свежего воздуха в душное помещение становится навязчивым. Не сейчас, конечно, чуть позже. — О да! — тянет мужчина, толкаясь в тесный рот. Плевать, что девушка над ним немного да задыхается, иногда давится от обилия слюны и смазки. Курану хорошо. И в следующий миг, он легко, немного с досадой отстраняет от себя рыжую. Пенис Курана с влажным звуком прижимает к животу. И поза меняется. Все не должно закончится так быстро. Теперь мужчина виснет над ней, медленно стягивает ненужное, насквозь мокрое белье, задирая ногу выше и закрепляя ту на собственном плече. Переводного захлёстывает горячим возбуждением. — Ну, давай же! Я так тебя хочу! — воет девушка. А он ведь джентльмен и всегда идет на уступки. Головка упирает между ягодиц, скользит по естественной смазке вверх-вниз. И мужчина резко входит в податливое тело. Инстинкты. Медленно, наполовину, потом снова наружу. Это будет длиться слишком долго.

Ты писем не будешь писать и стихов Про ревность и грусть, Не станешь моих дожидаться шагов, И я не вернусь.

Алвин Браун посапывает на своей огромной кровати. Измученная, но довольная. Внутреннюю часть бедра украшают подсохшие подтеки от смазки, от его спермы. Маленькие свежие синяки вкупе с яркими засосами смотрятся уместно и вызывают приступ такой не естественной нежности, что в пору поинтересоваться он ли это на самом деле? Канаме кончил в нее с громким стоном, все же лучше чем с ее именем на устах. А вот она.. кричала, до хрипоты в голосе молила его не останавливаться. И тогда острые клыки вонзились в шею, прокусывая горячую соленую от пота. Кровь стекала по его глотке, пока он вдалбливался в нее. Безумный секс! Дверь тихо скрепит, когда Куран уходит. Потрепанный, помятый и очень уставший. И, кажется, будто он уходит от нее навсегда. Текст песни Fleur — Когда ты грустишь