Зря говорили: рыжим - удача (с)

Научи меня плакать, заставь меня выть, Научи уважать и заставь полюбить. Полюбить эту землю, полюбить этот кров, Хоть ударь посильнее, хоть при помощи слов. Научи, я прошу, я устал убивать, Я устал быть подонком и руки марать. Научи, я хочу стать таким же, как ты, Я хочу полюбить полевые цветы, Я хочу полюбить и тебя, и твой род, Я хотел бы познать твой великий народ, Я хотел бы служить твоему господину, Научи, я прошу, а иначе я сгину… Пропаду, погружусь в беспросветную тьму, Ничего не скажу, да и вправду, кому? .. Снова стану убийцей, пойду на войну, Где, возможно, опять окажусь я в плену… Где, возможно, меня растерзают в бою, Не увижу тебя я и землю твою, Научи, не хочу я так больше, прошу. Научи, посмотри, я уже ухожу… evil fairy — Научи Канаме совершенно не хотел понимать: что произошло этой ночью, что было с ними — им — не так в этот период времени. И еще он совсем не хотел знать почему перед тем, как уйти, поцеловал Алвин. Аккуратно — в нос, затем невесомо — в щеку и чуть с нажимом в припухшие, покрасневшие губы. Точнее, он понимал. Привычки врать самому себе у чистокровного не было. Но и признавать сам факт… нелепой, необъяснимой привязанности не имело смысла. Ты можешь быть привязан к семье, к милому щеночку или котенку, но никак не к шестнадцатилетней глупой школьнице. Ерунда какая! Момое вздумалось сыграть на его чувствах. Этой старой ведьме с комплексом Бога захотелось лишить его самого важного, ценного. Вот только Кросс, кажется, не была под прицелом алого взгляда. Там была Алвин Браун. Непонятная и странная в своих еще более нелогичный поступках. Куран до последнего не верил в предсказания одной из Первородных. Если бы не эта чертова ночь, не касание губ к ее прелестному — о Господи, что за бред?! — носику. Если бы самоконтроль не покинул его. Тогда все сложилось бы немного иначе — отсрочило срок его «наперекосяк». Этой ночью было полнолуние, да? Шатен не запомнил: это не имело значения. Вампир оказался слишком ненастным: терзал ее тело долгие, долгие часы, заставлял стонать своими размашистыми толчками до хрипоты в голосе, шептать его имя в полубреду. Оказалось неважным то, что их могли слышать. Нет, точно слышали. И чуяли этот несравненный запах крови, такой дурманящий, вызывающих аппетит. Мужчина готов был опустошить хрупкое тельце, выпить из нее жизнь. Всю, до последней капли. Но не смог, сдержался. Казалось, тогда что-то внутри надломится. Казалось, что со смертью еще одного невинного человека монстр внутри победит. Казалось… не суть, не столь важно. Шатен знал девушку от силы шесть месяцев. Это слишком мало для вечного существа, и слишком много для обычного, смертного человека. Время — ничто и все одновременно. Противоречие. Каламбур. Парадокс. А Алвин его любила. Так же искренне и открыто, как Юки. Неистово и сильно, ненавидя себя за само существование столь глупого чувства, за собственную никчемность и слабость. Она проклинала себя, просила сердце перестать так стучать и угомониться, наконец! Не получалось. Браун не рвалась в бой, срывая на груди рубашку и крича при этом «За страну!». Она предпочитала мирно отсиживаться в сторонке, попивать чаей и хихикать, по ее мнению, над глупой логикой героев. Не привлекала его внимание, жалая влюбить в себя. Видимо, заранее понимала, что подобное никогда не случится. Не ошиблась. Куран не мог влюбиться в простую человеческую девушку с кучей комплексов и копной медных, пахнущих табаком и мятой волос. Он не мог. Не может? Уже. То, как Алвин говорила, при этом смешно и задорно размахивая руками. Краснела, если шатен подходил слишком близко или касался ее. Или, может, так громко думала о чистокровном. Все существо рыжей бестии кричало о возвышенных чувствах! «Я хочу быть твоим другом!» «Мне не все равно, что с тобой!» «Прекрати меланхолить! Морщины появится!» «Смысл жизни — в вине! Иисус тоже так считал, поэтому составь мне компанию!» «У тебя прекрасный привкус! Улыбайся чаще!» Браун говорила много и часто, не желая слов для него. Она, вообще, имела привычку делать слишком много ради возлюбленного. «Ну, я ведь хотела машину, хе-хе», — чесала затылок британка, забыв упомянуть о том, что совершенно не переносит авто. Рисковать жизнью ради того, что ненавидишь? Или просто потому, что он попросил это сделать? Ответа риторический вопрос не требовал. У Канаме есть своя цель. Весь мир за одну единственную улыбку. Ради Кросс. Ради его драгоценной малышки. «Весь мир за родную кровь!». А так ли это на самом деле? На дне бутылки из-под вина нет ответа. Но отчего-то Куран опустошает уже вторую, наблюдая за утренним солнцем. План, тщательно продуманный им, теперь кажется нелепым и странным. Игра, которая подходит к концу, требует иного финала. А все потому, что шахматная фигурка, простая пешка, все никак не падет. Во имя Черной Королевы и Черного Короля! Четы Куран-Кросс. Зеро, так или иначе, останется в живых. Этого парня не так уж и просто убить. Даже если очень постараться. А вот Алвин. Девчонка может умереть от удара по голове чем-то тяжелым, споткнуться на ровном месте и сломать шею, подавиться, захлебнуться в бассейне. Браун, возможно, уже мертва от чрезвычайной нехватки крови. И все это — его вина. Только его и ничья больше. И плевать на несчастные случаи! Что-то внутри продолжит его сжирать. — Как жаль, что солнце нас не испепеляет, — монотонно протянул Король, облизывая испачканные вином губы. Действительно, жаль.