Гниль тоже может цвести

      Неделя прошла более менее гладко и без казусов. Первый «отчёт» был сдан психотерапевту, и теперь СССР мог вздохнуть спокойно, по крайней мере на два дня. Ничего особо занимательного в дневнике, заполненного им, не было, да и того, что пригодилось бы врачу, тоже, так что это можно было считать потраченными в пустую времени и чернил. Но, не смотря на это, жизнь в любовном, так сказать, ключе с Рейхом потихоньку развивалась. Сказать честно, Союзу это было даже в новинку, ведь он на протяжении долгого времени не чувствовал ласку и тёплую нежность. Нельзя отрицать, что он не чувствовал частички чего-то подобного до признания, но именно сейчас они ощущались совершенно по-другому, иначе, чем при дружбе. Возможно потому, что ему этого просто не хватало. Не хватало более крепких объятий, частых поцелуев в лоб, щёку, нос или губы (хоть и всё это смущало до чёртиков, но последнее всегда добивало его), снов в обнимку и просто теплоты с осознанием того, что ты кому-то нужен, что кого-то делаешь чуточку счастливым. Такие мысли начали часто посещать голову Русского рядом с Немцем, из-за чего он порой ронял пару слезинок то ли от радости, то ли от счастья, мужчина сам не знал. Удивительно, но теперь Социалиста стали меньше мучать кошмары, и его сон стал более частым явлением, как и приём пищи. Казалось, он постепенно встаёт на ноги, но, к сожалению, одна из его привычек осталась — селфхарм. Он не желал пропадать, заставляя горе суицидника быть зависимым от этого. Конечно, заметить его проявления можно было только после самого процесса, ведь этот Коммунист делал это совершенно незаметно. В принципе, он мог делать это на глазах у Нациста, но тот мог этого даже не понять, ведь мужчина старался делать вид, что ничего подобного и не творит со своей же кожей. Но, как только последствия «преступления» замечались Арийцем, избежать нагоняя было просто невозможно.       — Сов, ну прекращай, — говорил ему Рейх каждый раз, целуя в запястье или в другое повреждённое место. Он понял, что криками мало чего добьётся, поэтому старался держаться и говорил спокойно, хотя даже так толку было мало.       Сам мужчина, сказать по секрету, боялся даже трогать Русского. Он видел его хрупким фарфоровым человечком, до которого докоснись, и он сломается. Но всё-таки обнимашками и поцелуями не обделял. Честно, ему нравилось смущать свою половинку. Нравилось видеть этот насупившийся нос, горящие от румянца щёки, бегающие опущенные глаза и слышать тихое бурчание. При виде такого СССР хотелось его просто расцеловать, а может и зайти дальше. Но, вспоминая тот роковой день, когда, казалось, всё пошло крахом, это «дальше» отходило на второй план, оставаясь в мечтах. Может потом, по обоюдному согласию.       Спустя несколько месяцев психотерапевт окончательно сдался, и консультации пришлось отменить. Сказать, что Атеист бы рад, ничего не сказать. Когда он вышел из кабинета, то просто кинулся «Свастике» на шею, улыбаясь во все тридцать два зуба. Изменения не обошли стороной этих двух. Рейх наконец вернулся на работу и стал более бодрым, Социалист приобрёл здоровый цвет кожи, круги под глазами почти исчезли, он чуть набрал вес, режим дня нормализовался, а улыбка стала более частой. Если сказать короче, то вернулся старый Совет, которого Нацист знал с детства, правда некоторые недуги остались. Мужчина пытался шутить (со временем он подрастерял свой прошлый юмор), а его вторая половина часто смеялся над неловкими каламбурами. Дитрих уже не боялся стискивать его в объятиях, открыто целовать в шею или игриво зажимать в каждом углу, даже на работе, на которую горе суицидник тоже вернулся (А: в Венецию вернулись рыбы, на Ютуб вернулся Ивангай, на Рен ТВ вернули Галилео, а у нас Совет вернулся). Он видел, как его почти увядшая роза постепенно распрямляла листья, а полузасохший туго стянутый бутон начал постепенно нежнеть и открываться, как и эмоции Союза Республик. Конечно, бесследно прошлое не прошло. Иногда можно было видеть его в истерике, особенно ночью. Но, так или иначе, всё пошло на лад. Гниль, пожирающая Русского всё это время, тоже постепенно исчезла, позволяя тому спокойно вздохнуть, отпустить всё пережитую поеботу. Забыть её он не смог и вряд-ли сможет, но возвращаться к ней времени у него больше нет, хотя иногда, в покровах ночи, мысли из прошлого змеями опутывали разум, выдавливая слёзы.

***

      — Что почитаем на этот раз, Рей? — задумчиво спросил Коммунист, стоя у стеллажа с книгами.       — Хм, как насчёт «50 оттенков серого»? — Ехидно предложил ТР, сидящий в кресле.       — Чт… Святой Сталин, я не знал, что у тебя есть что-то подобное, — смущённо пробурчал Красный. Вздохнув, он закрыл глаза и вытянул первую попавшуюся под руку книгу. — Хах, как насчёт «Война и мир»?       — О, это то самое произведение, где на страницах не текст, а озеро? — хмыкнул сидящий. Он уже слышал об этой книге много шуток и возмущения по поводу размера от старшеклассников. Честно, мужчина пытался прочитать её самолично, но его полномочия закончились на первых пяти страницах, дальше не осилил.       — Ой, да ладно тебе. Хорошая великая роман-эпогея, не бурчи, — Русский приземлился на то же кресло на колени своего парня, раскрывая книгу в твёрдой немного потёртой обложке с пожелтевшими страницами.       — И чем же оно великое? — Рейх положил голову ему на плечо, готовя уши к ручью бархатного выразительного голоса.       — «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды». А простота здесь имеется, — кашлянув в кулак, мужчина приступил к чтению. Читал он в пол голоса, повышая его, где считал нужным, получая очередной поцелуй в надплечье.       Они договорились проводить вечера именно так, за книгой в полутёмной библиотеке с кружками чая в руках. Им нравилась такая атмосфера спокойствия и, как ни странно, некой романтики. После Немец отнесёт СССР в кровать, где они уснут в обнимку, ещё немного поговорив, а потом утром оба вновь пообжимакаются и поедут на работу, которая сделает их день более насыщенным. А сейчас давайте оставим их наладившуюся, можно сказать, семейную жизнь и пожелаем им счастливого будущего.