This looks like a job for me (so everybody just follow me)

      Сумо радостно лает, стоит им зайти внутрь, гарцуя на месте в милом проявлении собачьей привязанности, и даже не бросается к ним, как только открывается дверь. Вместо этого он отходит на пару шагов, как будто чувствует, что Коннор не в порядке. Его поведение отмечено и добавляется в растущую папку в разуме Коннора, озаглавленную как «доказательства того, что Сумо умнее большинства людей».       – Сумо! – восклицает Коннор, и его голос переполнен нежностью к пушистому зверю. Он не забыл, что дома его ждёт собака, скорее, ему просто это как-то даже в голову не пришло. Сумо откликается на свое имя тихим «уфф». – Сумооооо! – он пробует снова. И получает в ответ протяжное «ууууууфф». – Сумоооооооооо! – На этот раз Сумо поддерживает его воем почти с первого слога, поэтому Коннор продолжает тянуть ноту столько, сколько может. И по скромному мнению Коннора, из них вышел довольно мелодичный дуэт.              Несколько распевок спустя Маркус осторожно тянет Коннора за здоровую (в смысле, не уничтоженную) руку и направляет его в гостиную.        – Сейчас принесу тириум, – говорит он, усаживая его на диван. – Просто... посиди здесь.       – Не указывай мне, что делать, – ворчит Коннор. – Я свободная личность. Я делаю, что хочу, когда хочу и как хочу.       – Так и есть, – вздыхает Маркус, но без упрёка. Он смотрит так же, как Хэнк, когда Коннор цитирует какой-нибудь мем – любяще, весело, чуточку раздражённо, но по большей части, просто устало. – Верно, тириум. И руки. Ты так и не сказал мне, где они находятся.              – В моей комнате, – говорит Коннор. – Очевидно. Ящик комода.              – Очевидно, – повторяет Маркус.              – Я не планирую держать их в аквариуме. Или в раковине. Пораскинь мозгами, Маркус. – В глубине души Коннор осознает, что ведет себя немного по-сволочному. Чуть ближе к поверхности лежит осознание того, что это ему нравится.       Маркус смотрит на него несколько мгновений, разные глаза скользят по его лицу.              – Коннор в бреду – чистое зло, – в конце концов заявляет он, а потом уходит по коридору в ванную.       Может, Коннору стоит извиниться? Но, с другой стороны – может, и не стоит.              – Мне извиниться? – спрашивает он Сумо, но получается чуть громче, чем ему хотелось бы, и пёс отпрыгивает со встревоженным видом, плотно прижимая уши к голове, и скулит. Он как раз собирался забраться на диван, когда Коннор нечаянно его спугнул, и тот оплакивает упущенную возможность сеанса обнимашек. И всё же он уверен, Маркус восполнит эту потерю.       – Не извиняйся, – говорит Маркус, возвращаясь через несколько минут, держа в руках два пакетика тириума. – Окей, давай разберёмся с этим.       – Прости, – всё равно говорит Коннор, чувствуя внезапный и острый укол вины. – За это, я имею в виду. – Он описывает культёй полукруг.              – Какой же из меня друг, если я не помогу тебе подлататься? – замечает Маркус.       В мозгу Коннора вспыхивает вариант ответа – но хватит ли ему смелости это сказать?              – Я надеялся не на друга, если честно. – Маркус вскидывает голову, отрываясь от изучения биокомпонента – что забавно, но за двухмиллисекундную паузу между сказанной фразой и этим жестом у Коннора успевают сдать нервы, и ему вдруг очень хочется просто закрыть эту тему (пожалуйста!).              – Кажется, Сумо хочет съесть тириум, – переводит стрелки Коннор, мысленно хваля Сумо за то, что он так удачно попытался украсть пакеты с голубой кровью именно в этот момент.              – Чёрт, Сумо, нет. – Маркус мягко отпихивает Сумо, и какие-то пару секунд тот по инерции продолжает перебирать лапами (словно плывя), пока не вздыхает с обидой, разворачиваясь к своей лежанке в углу комнаты – той, которой он никогда не пользуется если только его не прогоняют с дивана или он не хочет дать Хэнку понять, что чем-то раздражён. Обычно – нехваткой еды или прогулок.              – Сумо, всё хорошо, – утешает Коннор. Сумо скулит в ответ, как бы говоря: «Нет, блин, не хорошо, ты, дурак». Коннор даст ему несколько минут на подуться перед новой попыткой. Он оборачивается и видит Маркуса, внимательно изучающего его культю. – Ты в порядке?              – Мне просто нужно... – Маркус поднимает руку, встречаясь взглядом с Коннором, чтобы убедиться, что его слушают внимательно, и крепчо сжимает фрагмент титанового скелета, торчащий из плеча Коннора. – Сначала отсоединить это.              – Ты сможешь?..              – Да, я... ну, грозы сейчас нет и оба моих глаза в норме, так что я действительно вижу, что делаю. Проще простого. – выдаёт Маркус, желая шуткой немного разрядить обстановку, но в итоге получается нечто прямо противоположное – напряжение не ослабевает, а только нарастает. Он остро ощущает пристальный взгляд Коннора, предположительно оценивающий уровень его стресса. – Хотя, возможно, это будет немного неудобно, – он хорошо помнит это ощущение: резкий дискомфорт, когда титановые соединения были разорваны, и последовавшую за этим какофонию предупреждений о том, что у него не хватает ног – как будто он этого не заметил. Он моргает на долю секунды позже, чем обычно, и знает, что Коннор наверняка заметил и зафиксировал его пошатнувшееся самообладание.       – Полностью ли функционален твой глаз? – нарушает молчание Коннор, то ли почувствовав, что мысли Маркуса начинают погружаться в мрачные глубины, то ли просто из любопытства – Маркус не уверен, но, в любом случае, благодарен.              – На девяносто девять и девять процентов, – отвечает Маркус, зажимая металл большим и указательным пальцами и проверяя устойчивость хватки. – Никогда не доходит до ста, но если есть какая-то задержка, она незаметна. По крайней мере, мне. Возможно, более продвинутая модель обнаружила бы какие-то аномалии.       Коннор морщит нос.              – Не уверен, как можно было бы это проверить, – честно говорит он, как будто всерьёз обдумывая эту идею. Маркус использует это минутное отвлечение как идеальный момент, чтобы выдернуть оставшийся кусочек искусственной кости. Она оказывается не длиннее его пальца.              Коннор шипит, закрывая глаза от наплыва ошибок. Они не могут чувствовать боль, как люди, но Маркус не сомневается, что Коннор, как самый продвинутый прототип, способен испытывать нечто наиболее приближенное к этому чувству. И даже если отбросить это в сторону, одно только внезапное ощущение полного исчезновения жизненно важной части вашего эндоскелета может вызвать беспокойство. Он кладет ладонь на грудь Коннора, и секунду спустя тот прижимает свою – уже к груди Маркуса.              Они сидят так несколько минут, которые Коннор тратит на адаптацию своих систем к изменениям.              – Готово, – выдыхает он, прикрыв глаза, и разделывается со всеми вопящими на него тревожными сообщениями.              Маркус поворачивает руку в нужное положение, примеряется к отверстию – не время, Маркус, соберись! – и встраивает биокомпонент так нежно, как только может. Это непростой баланс: приложить чуть меньше силы – и он не срастётся как следует, но если переборщить – в месте стыковки пойдут трещины и всю руку останется только выбросить.       Коннор, кажется, всё-таки это замечает, и почти незаметная дрожь пробегает по его телу. С пробившейся хрипотцой в голосе он просит:              – Не мог бы ты передать мне вон ту кружку со стола? – и выливает в неё один из пакетиков тириума, потом тщательно складывает пакетик пополам и аккуратно устраивает на столе, придавив другой пустой кружкой.              Они сидят в тишине, ожидая, когда Коннор неторопливо расправится с первой пачкой, а затем повторит процесс со второй. Ему потребуется некоторое время, чтобы восстановить свои обычные умственные функции и снизить уровень стресса – Маркус следит за этим своим родным ореховым глазом – с тех шестидесяти, на которых он сейчас завис. В глубине души он поражён тем, насколько хорошо Коннор сохраняет присутствие духа, находясь в таком сильном стрессе, но он догадывается, что это связано с тем, что он – детектив. Это работа с высоким уровнем стресса, и ты либо справляешься с ней, либо умираешь.       Коннор допивает вторую кружку и снова ставит её на кофейный столик. Он откидывается на подушки, несколько раз моргая, пока его системы обновляются. Он ничего не говорит.              Вот для чего придумали светские беседы, верно? Для таких моментов, как этот.              – Тебе нравится твоя работа? – спрашивает Маркус.              У Коннора хватает такта не спрашивать Маркуса, какого хрена это было, вместо этого он отвечает:              – Да. Быть детективом – это вторая лучшая вещь, которая случалась со мной в этой жизни.              – Какая же первая?              – Мы купили Сумо костюм трицератопса, и он носил его целый час, пока не содрал, – немедленно отвечает Коннор. – Это случилось после того, как я увидел фотографию щенка Сумо в ковбойской шляпе.              – Я улавливаю связь, – поддразнивает Маркус, снова сканируя Коннора. Пятьдесят восемь процентов.       – Ничто никогда не сможет превзойти Сумо, – серьёзно сообщает ему Коннор. Затем он моргает, оглядывает Маркуса и медленно улыбается. – Хотя... есть ещё вариант.              Нечасто Маркус обнаруживает, что потерял дар речи, но сейчас как раз один из таких случаев. Кажется, это всегда происходит, когда он с Коннором, что, возможно, не является совпадением, как он всегда упрямо себя убеждал. Он прочищает горло.              – У тебя в комнате много запасных биокомпонентов.              Коннор пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного: почему бы не держать в своей комнате полностью укомплектованный склад запасных частей тела?              – Они могут мне пригодиться.       Маркус закрывает глаза, сдерживая гримасу. Ему претит то, что Коннор продолжает подвергать себя такой опасности, но, в конце концов, это его выбор. Он возглавил революцию за их права и автономию не для того, чтобы начать указывать кому-то, как жить. Но всё-таки... возможно, сказать «Я хотел бы, чтобы ты перестал попадать в смертельно опасные ситуации» не так уж и плохо. Он снова открывает глаза и сосредотачивается на пустом участке стены перед собой, обдумывая наилучший подход.       Спустя пару минут напряжённого молчания Коннор понимает, что не в состоянии сдерживать свои эмоции, и выпаливает:              – Ты выглядишь обеспокоенным. – Его глаза блуждают по лицу Маркуса, но в них нет того стеклянного блеска, который появляется, когда он проводит сканирование. – Ты в самом деле отлично справился с заменой руки, – неловко предлагает он комплимент. – Она уже функциональна на девяносто семь процентов, а датчики сигнализируют, что этот уровень восстановится до ста через две минуты и семнадцать секунд.              – Дело не в этом, – вздыхает Маркус, закрывая лицо руками. Он выглядит расстроенным, поэтому Коннор напрягает мозги, пытаясь понять, что ещё может его беспокоить.              – Мой уровень тириума вполне приемлем, – снова пытается угадать Коннор, беспомощно сбитый с толку реакцией Маркуса.              Тот вдруг резко вскакивает с дивана, опуская руки и сжимая кулаки.              – Коннор, дело и не в этом тоже... Хотя, знаешь, на самом деле, всё дело именно в этом. – Он снова разворачивается к нему лицом, и в лице его – гроза; словно туча, которая вот-вот разразится громом и молнией, обрушив на Коннора весь свой гнев.              Секунды проходят в затишье перед бурей. Наконец Коннор заговаривает, его голос дрожит:              – Тебе придется уточнить, Маркус, потому что я не знаю...              – Ты никогда не думаешь о своем психическом здоровье! – взрывается Маркус. И туча извергает дождь. – Ты – да, твоя рука, очевидно, была в приоритете, как и твой уровень тириума – но когда всё закончится, когда чрезвычайная ситуация закончится – ты поговоришь об этом? Хоть с кем-нибудь? Ты хоть... ты хоть пытаешься исцелить тот ущерб, который был причинён твоей психике?       Оглушительное молчание Коннора – исчерпывающий ответ.              – Ты не можешь просто... ты больше не машина, Коннор, ты должен заботиться о себе, особенно о своём разуме... ты вообще меня слушаешь?              Коннор не сводит глаз с Сумо, как и последние три минуты.              – Я слушаю, – шепчет он едва слышно – он удивится, если Маркус сумеет хоть что-нибудь разобрать. Коннор тянется убрать волосы со лба, но его руки странно немеют, и он не может заставить их работать. Он роняет их себе на колени, в замешательстве глядя на них. Они полностью функциональны, нет причин для сбоев в работе. Его ноги тоже ощущаются странно, покалывая до самых кончиков пальцев. Он подтягивает их, усаживаясь с ногами на диван, и маневрируя руками, ухитряется подхватить с него подушку. Он зажимает её между ногами и животом и обхватывает руками колени, прижимая к себе покрепче мягкую ткань и плюшевую обивку.       Маркус тем временем переходит к расхаживанию туда-сюда, чертя кривые петли на полу гостиной. Он скрестил руки, но его кисти фосфоресцируют лихорадочной энергией, а пальцы постукивают по предплечьям.              – Особенно учитывая то, как ты просто бросаешься очертя голову навстречу опасности, – говорит он сейчас. – В смысле... есть ли у тебя хоть капля самосохранения?              Коннор вклинивается с ответом в ту секунду, которую Маркус тратит на то, чтобы придумать очередную колкость.              – Это моя работа.              Маркус тормозит на полушаге и делает пируэт, поворачиваясь к нему лицом. Он выглядит разъярённым и недоверчивым одновременно. Яростно недоверчивый? Неверяще разъярённый? В любом случае, глубоко в груди Коннора стягивается узел.              – Ты серьёзно? – он почти рычит. Уши Сумо навостряются, но он не двигается, только переводит взгляд между двумя андроидами, приподнимая собачьи брови с каждым поворотом головы. – Ты не можешь это продолжать!              Коннор открывает рот для протеста, но у него перехватывает горло и вдруг он не может выдавить не звука. К ужасу и смущению своему, он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. Он закрывает рот и опускает голову в знак поражения, но Маркус, похоже, интерпретирует это как своего рода молчаливый вызов.              – Быть детективом – это прекрасно, у тебя это блестяще получается, и тебе это нравится, я не хочу, чтобы ты бросал свою работу, – продолжает Маркус. Слёзы грозят пролиться и каскадом потечь по его лицу – даже когда Маркус сердится, он рассудителен и великодушен настолько, насколько многие люди могут только мечтать. – Но ты должен быть осторожнее, ты...       – Я анализирую каждую ситуацию, – выдаёт Коннор, внезапно обретя дар речи. – Тщательно. Я учитываю все возможные переменные, чтобы подобрать статистически наиболее вероятное и практичное решение.              – Ну вот, опять ты за своё! – Коннор слышит шаги Маркуса, приближающиеся к нему; он прячет лицо за коленями и немного – за выцветшей подушкой. – Ты прячешься за логикой и статистикой, и... и это не спасёт твой разум. – Он обхватывает лицо Коннора с обеих сторон – нежно, ведь даже в стальных доспехах гнева он никогда не смог бы стать другим – и осторожно приподнимает голову Коннора, чтобы увидеть его лицо.       Весь гнев в чертах Маркуса рассеивается, как только он как следует рассматривает Коннора. Он может только представить, как жалко он, должно быть, выглядит – слёзы проложили мерцающие, подсыхающие дорожки по щекам и под подбородком, а новые, наверное, только подчеркивают румянец страдания на коже.              – Коннор, – говорит Маркус, и в его голосе слышится мука. – Коннор, я... я не хотел, чтобы ты плакал.              – Это не твоя вина, – выдыхает Коннор. Странные ощущения в конечностях усилились до такой степени, что одну из его рук сводит судорога, она хаотично сгибается и напрягается сама по себе. Он сосредотачивается на необычных судорогах, вместо того чтобы встретиться взглядом с глазами Маркуса и оказаться в ловушке вселенной, таящейся в их глубине. – Это... это то, что... ты прав, Маркус, я знаю, что мне нужно остановиться, но... но... – Глубокий вздох заставляет его содрогнуться всем телом, последняя, отчаянная попытка охладить процессоры. – Но как я могу сделать что-то еще? – Эти слова оказываются для Коннора той самой последней каплей, и он разражается новым потоком слёз.              Маркус пытается утешить, положив руку ему на плечо и открывая рот, чтобы заговорить, но Коннор его опережает.              – Статистика – это... с ней проще, – заикается Коннор, – она на-надёжна и л-логична, и это всё, чего в эмоциях нет! И...              – И она была с тобой задолго до того, как у тебя появились эмоции, – заканчивает за него Маркус. Он ловит слезу, не дав ей скатиться с подбородка Коннора, прослеживает её путь до скулы и так его ладонь замирает: мизинец под мочкой уха Коннора, ещё три пальца касаются щеки и подбородка. Большой палец лежит у носогубной складки, и слёзы собираются между пальцами.              Коннор подаётся навстречу касанию, утешаясь.              – Они мне не нравятся, – бормочет он сквозь обильные слезы. – Они глу-глупые. – Ему позволительно раздражаться, чёрт возьми.              Маркус, кажется, изо всех сил старается не рассмеяться, но ему удаётся скрыть веселье в голосе, когда он говорит:              – А как же счастье? Дружба? – Он сглатывает, и на полсекунды опускает веки. – Любовь? – Он чувствует ладонью, как мышцы челюсти Коннора напрягаются и снова расслабляются.       – ...Может, и не глупые, – неохотно признаёт Коннор несколько минут спустя. – Но они все равно неудобны. – Он делает глубокий вдох, на несколько секунд задерживает дыхание, а затем снова несмело выдыхает.              – Я бы не сказал «неудобны», – вставляет Маркус. Он немного отстраняется, пропуская сквозь пальцы вьющиеся волосы Коннора. – Я имею в виду... как бы мы жили без них?       Коннор по-прежнему не убеждён, по крайней мере, судя по выражению его лица. Маркус пытается объяснить лучше:              – Раньше мы просто существовали... не жили, а существовали, вот в чём разница. Теперь же, с эмоциями... мы на самом деле живые. И быть здесь, на этой планете, стоит того.              Коннор выглядит так, словно по нему проехался паровой каток, разве что не таким плоским.       – Будь у тебя только хорошие эмоции и ни одной плохой, как бы ты понял, что хорошие – хороши? – настаивает Маркус. Коннор кажется таким растерянным, каким Маркус ещё никогда его не видел. – Хорошее не может быть хорошим без плохого, так что в некотором смысле... плохое тоже хорошо. – Здорово. Пытаясь объяснить подробнее, Маркус на самом деле добился редкого феномена объяснения задом наперёд.              С неуверенностью Коннор спрашивает:              – Значит, хорошее может быть... плохим? – По крайней мере, замешательство, похоже, остановило слёзы.       – Нет! Ну... Может, иногда. Хорошее – хорошо, но может быть и плохим, а плохое – это плохо, но может быть хорошим. – У Маркуса появляется отчётливое ощущение, что он сделал всё только хуже.              Коннору требуется мгновение, чтобы осмыслить его слова, а потом он нерешительно улыбается. Может, не хуже?              – Эмоции бессмысленны, и всё нереально, – делает он умозаключение. О, точно хуже.       Есть большая вероятность, что Коннор разыгрывает его, но не менее высока вероятность и того, что это не так. Постойте – если они равны, значит ли это, что шансы пятьдесят на пятьдесят? Так что на самом деле это не так уж и много: ровно половина и ровно столько же, сколько у второго варианта. Хм. Он перестраховывается.       – Коннор, я не это имел в виду, – отступает Маркус. – В смысле, смотри, я настоящий! – Он пытается встать, чтобы покрутиться и продемонстрировать, какой он цельный и объёмный, но его коленные суставы клинит, и он просто валится вперёд и немного на бок. Коннор ловит его на полпути, и каким-то чудом Маркус не утыкается лицом прямо в промежность Коннора, а плюхается на бок. – Колени, – расплывчато бросает он.              Коннор издаёт столь же расплывчатый звук, который каким-то образом передает специфический ответ: «Понимаю, я тоже так иногда попадаю. Раздражает, не так ли?».              – Я пошутил, – тихо произносит он. Он больше не смотрит на Маркуса – не прямо, он смотрит на руку Маркуса, ту, что недавно касалась его лица. Конноровы руки же исполняют какой-то замысловатый танец. – Отчасти. Эмоции в самом деле ужасают.       Маркус понимает намёк, сияющий в глазах Коннора. Эти глаза неотрывно следуют за ладонью Маркуса, которая находит руку Коннора и уверенно сплетает их пальцы.              – Только потому, что ты их не понимаешь. Это, наверное, ужасно для тебя, Коннор – сама твоя суть, всё твое программирование вращается вокруг понимания вещей. И то, что ты ещё не выяснил, ты всегда можешь собрать как пазл из остальных зацепок, верно? Ты, должно быть, в полной растерянности. Неспособность что-то понять... это, возможно, то, что мучает тебя больше всего на свете.              Маркус прав. Он словно затерялся в океане на необитаемом острове. Океан захлёстывает берега со всех сторон, грозя накрыть волнами и его самого вместе с его крошечным убежищем, затащить в свои глубины. Укрыться негде, куда ни бросишь взгляд, и, рискнув попытаться преодолеть эти неизведанные воды, Коннор скорее утонет, чем выплывет.              Но вот на горизонте появляется корабль, возвещая о своём приближении. Сначала это просто точка, но постепенно он становится так отчётливо виден, что можно разглядеть даже капитана. Маркуса.              Образ умудряется быть одновременно успокаивающим и отчасти забавным. Коннор усиливает фактор забавности, наряжая капитана Маркуса в стереотипный бело-голубой матросский костюм (с бескозыркой!), а потом добавляет спасательный круг в форме уточки, для пущей убедительности.              Теперь, когда баланс в чертогах его разума восстановлен, как и соотношение странного-нормального, Коннор может должным образом сосредоточиться на реальном Маркусе рядом с собой.              – Я детектив, я должен был догадаться, – угрюмо говорит он.       – Тебе недоставало всех фактов, – указывает Маркус. – Сокрытие улик.              Коннор щурится на него.              – Не знаю, нравятся мне твои попытки использования полицейского жаргона или нет. Может, нужно больше данных. – Он мотает головой, словно буквально отмахивается от этой мысли. – Ты знал. – Маркусу требуется несколько секунд, чтобы соотнести это с их предыдущим разговором. – Ты всегда... всегда всё знаешь. Всегда держишь... всё под контролем. – Он резко вдыхает.              – Хочешь, открою тайну? – Маркус заговорщицки склоняется вперёд. Невзирая на лёгкую снисходительность в этом голосе и своё страдание, Коннор тоже к нему склоняется. – Я только притворяюсь всезнающим. Во всяком случае, поначалу. Я просто... разбираюсь по ходу дела. Что-то вроде... притворяйся, пока не поверишь. К этому, по большей части, сводится весь мой опыт в роли девианта.              – Но ты... ты всегда... – Коннор неуклюже вытирает щёки, едва не лишая себя дара речи в процессе. – Это всегда срабатывает.       – По большей части, это началось недавно, – признаётся Маркус. – Как... Норт, Саймон, и Джош? Сейчас мы все очень близки, но поначалу было... было сложно. В смысле, ты, наверное, заметил, что они просто ни о чём не могут договориться, и так было всегда, на самом деле.              Коннор выглядит заинтригованным – всегда любознательный детектив. Он снова вытирает лицо, не сводя глаз с Маркуса, и шмыгает носом.       – Они так ничего и не успели сделать до моего прихода. Например, у них было мало припасов, но они постоянно спорили о том, как именно достать больше. – Маркус хорошо помнит то разочарование: он предлагал решение, и его встречали протестами – о том, что это не сработает и как это может быть опасно, – но никогда не разрешением дилеммы. – Они были... ну, это была своего рода катастрофа еще до того, как я туда попал. Конечно, это не значит, что я решил все их проблемы. Я не какой-то там мессия, кто бы что ни говорил. – Он говорит это не из скромности – жители Иерихона обожествили его за несколько часов из-за грузовика с припасами и одной трансляции, и ему это никогда не нравилось.       – За мной всегда оставалось последнее слово по всем вопросам, – продолжает он. Слова вылетают прежде, чем он успевает их обдумать, и он вдруг осознает, что теперь сам отчаянно хочет, чтобы Коннор понял. То, что начиналось как приятное отвлечение, заставило Маркуса внезапно осознать, что он так и не избавился от этого стресса. Следуй своим собственным советам и всё такое. – Всегда оставался хотя бы кто-то, кто был расстроен моими решениями, но их альтернативы оказывались либо просто неосуществимы, либо приводящими нас всех к гибели. Я не мог сделать так, чтобы все они были довольны, но самое главное – в конце концов, доволен не был никто из них. – Он вздыхает, вспоминая громкие вспышки Норт, напряжённое молчание Саймона, искреннее разочарование Джоша. Как всё это раскручивало у него внутри водоворот вины.       – Неужели все было так плохо? – Коннору сложно представить себе команду Иерихона настолько разобщённой.              Маркус смеётся – коротким резким лающим смешком, который звучит чужеродно. – Они бы изгнали меня, сделай я что-то не так, – признаётся он не только Коннору, но и самому себе. Это горькая правда, с которой он никогда не хотел сталкиваться лицом к лицу. – Я был для них спасителем, богом; ошибка разрушила бы эту иллюзию, и они не смогли бы с этим смириться. – Он качает головой, заставляя себя вспомнить, что это в прошлом, и у него тоже есть свои недостатки. Дружба не бывает односторонней, и он сыграл свою роль в их взаимной неприязни.       – Когда они начали... – Коннор изо всех сил пытается подобрать подходящие к ситуации слова. – Видеть тебя таким, какой ты есть? – Он машинально проводит руками по щекам, чтобы вытереть слёзы, но не находит влаги.              – Думаю, они постепенно начинали уважать меня всё больше по мере того, как мы добивались успеха. Но уважение и дружба сильно отличаются. – Что-то горькое и отвратительное подкатывает к горлу от всколыхнувшихся воспоминаний; не только о его друзьях, но и о времени войны и лишений. – Когда все снова начало налаживаться, и мы стали проводить больше времени вместе вне битв и переговоров – мы узнали друг друга лучше, и в какой-то момент мы просто... стали друзьями. Конечно, это было нелегко. Это отняло много усилий и времени. – Он сглатывает кислый привкус и с облегчением понимает, что тот не возвращается.              – Но теперь вы все так близки... должно быть, это того стоило, – размышляет Коннор. – Полагаю, что мои отношения с Хэнком в некотором смысле схожи. – Он улыбается при мысли о своём отце. – Вначале он искренне меня ненавидел. Он ненавидел всех андроидов.              – И он изменился? За... Что, за неделю? – Маркус знает только основы: что лейтенант когда-то был настроен враждебно, но всё же никогда не относился к Коннору так ужасно, как это делали большинство самопровозглашённых андроидхейтеров.              Коннор кивает, не переставая сиять.              – Он ненавидел андроидов, потому что ненавидел машины. Однако он всегда симпатизировал девиантам. Чем больше эмоций, сострадания или хоть чего-то ещё в этом же духе я проявлял, тем больше ему нравился. По той же причине он ненавидит красный лёд. Он считает, что люди слишком сильно зацикливаются на избегании чувств и связей с другими людьми, потому что так проще. Что на самом деле делает его отъявленным лицемером. – Кивком он указывает на кофейный столик, где прямо сейчас находится не менее четырёх видов алкоголя.       Маркус хихикает и устраивается поудобнее на диване так, чтобы одна его нога была согнута в колене, а ступня прижималась к другому бедру. Так ему удобнее смотреть в лицо Коннору, видеть теплоту в его глазах, когда он говорит о том, кого любит. Определённо, это один из аспектов, с которым у него никогда не было проблем; когда заходит речь о Хэнке и Сумо, Коннор не просто не прячет свое сердце, он буквально держит его на раскрытых ладонях, чтобы все могли рассмотреть.              – Был один парень по имени Альфред Лорд Теннисон. Он был поэтом-лауреатом Великобритании в 1800-х годах, и есть одна поэма, часть которой люди любят цитировать.              – Что это за поэма?       Маркус одаривает его пристальным взглядом.              – Я скажу, если ты не бросишься его гуглить, – Коннор прижимает ладонь к своему тириумному насосу. – «Памяти А.Г.Х». Это ода его погибшему другу.              – Что это за поэма? – Голос Коннора стихает почти до шёпота.              – Я не могу прочесть её целиком – в ней сто тридцать один стих плюс эпилог. – Коннор выглядит разочарованным. – Но... можно прочесть целиком тот, откуда берут цитату? Двадцать седьмой. – Услышав нетерпеливый кивок Коннора, он прочищает горло и начинает:              – Нет, не завидую я тем,       Чей нрав – покорный и несмелый,       Пичуге комнатной, чьих трелей        В лесах не слышно: голос – нем.       Я не завидую зверью,        Что применяет к слабым силу,       О совести навек забыло,       Не чувствует вину свою.       И зависти нет никакой       К тем, кто ничуть не связан долгом,       И кто живёт в безделье долгом,       Пусть и заслужен тот покой.              Всегда мне в твёрдой вере быть,       Порой в скорбях неодолимых...              Маркус замолкает, когда остаются две последние строчки. Коннор смотрит с восхищением, но, несмотря на это, он садится прямее, чувствуя, что вот сейчас прозвучит то, о чем изначально говорил Маркус.              – Что лучше потерять любимых,       Чем вовсе в жизни не любить.              Маркус смаргивает собственные слёзы, прежде чем заговорить снова.              – Я потерял Карла. Он был для меня тем, кто сейчас для тебя – Хэнк. Но... это заставило меня осознать, насколько правдива эта цитата. Несмотря на боль от его смерти и всё, что последовало за ней... Я бы ни на что не променял то время, что провёл рядом с ним.              – Даже несмотря на то, что это до сих пор причиняет боль?       Маркус хрипло смеётся, неуклюже хватая Коннора за руки. Ему удаётся нежно сжать пальцы другого андроида и поднести их к губам, нежно целуя бледные костяшки. – Не хочу, чтобы это прозвучало так, будто я все это планировал – потому что это не так, – но да, потому что боль заставляет меня вспомнить, как сильно я его любил.              Коннор одаривает его бледной и слабой, но, тем не менее, ухмылкой. – Ты определённо это спланировал, – обвиняет он, поднимая их сплетённые руки и нежно проводя большим пальцем по линии подбородка Маркуса. – Ты планируешь всё, что говоришь.              – Не с тобой, – честно говорит Маркус. – Я пытаюсь, но в конце концов я просто всё забываю. Это бессмысленно. – Он рассматривает руку Коннора: бледные, изящные пальцы, не раскрывающие, сколько насилия им пришлось вынести. – Всё, что я сказал, всё это... просто так вышло. Потому что это правда, вот как это работает.              – Я не... – Коннор обрывает себя и на несколько мгновений погружается в задумчивость, прежде чем заговорить снова. – В это трудно поверить. Что всё так просто.              – Ты мне доверяешь? – спрашивает Маркус и тут же об этом жалеет. Он не хочет манипулировать Коннором, заставляя его говорить что-то, чего на самом деле не чувствует, потому что у них сейчас напряжённый момент.              Но нет нужды в беспокойстве. Ответ Коннора звучит так быстро, что он не может не быть каким-то ещё, кроме как искренним.              – Конечно. С того момента, как мы повстречались.              А вот для того, чтобы осмыслить это, ему нужна минутка.              – С того момента, как мы повстречались?              – Ну, с того момента, как я стал девиантом. Так что... может быть, минус пара минут, – Коннор позволяет себе улыбнуться воспоминанию, открыто и радостно. – Ты единственный, кто действительно увидел во мне... личность, я думаю. Причём с первой секунды. – Коннор пожимает плечами. – Я по-прежнему не понимаю, как ты узнал, что именно нужно сказать, чтобы я стал девиантом. Хэнк пытался несколько дней.       – Я думаю, когда ты вошёл в ту комнату, ты уже был девиантом хотя бы отчасти, – размышляет Маркус. – Вообще-то, мне, наверное, следует сказать Хэнку спасибо.              – Пожалуйста, не надо, он страшно загордится, и я никогда его уже не заткну. – Коннор нежно улыбается: в уголках глаз собираются морщинки.              – Я думал... ну, я уже слышал о тебе. Слухи уже ходили и ещё немного рассказали девианты, сумевшие добраться до Иерихона. И после всего, что я слышал, я был удивлён, что ты не девиант. Ты отпустил всех этих девиантов, вроде Руперта, так что я подумал, может, ты просто некомпетентен. – Его глаза сверкают, и Коннор не может удержаться от смеха. – Потом к нам пришли Амелия и Блэр, и они рассказали мне о том, как ты дрался с ними и чуть не застрелил их. Так я понял, что ты не глуп. Ты просто сочувствовал им.              – Только девианты должны были обладать эмпатией, – парирует Коннор, понимая, что это невероятно слабый аргумент.              – Именно поэтому ты был таким... – глаза Маркуса слегка темнеют. – Интригующим.              У Коннора внезапно пересыхает во рту.       Маркус продолжает, словно ничего такого не происходит:              – Мы поговорили, и я понял, что ты совсем не осознаёшь своей ценности. У тебя не было чувства собственного достоинства. Это было почти как приобретённая беспомощность: эти люди просто издевались над тобой и заставляли служить им, и ты начинал чувствовать, что заслуживаешь этого. Это разбило мне сердце.              – Так вот почему ты не прибегнул к своему обычному пробуждению?       – Отчасти. Тебе нужна была эта свобода выбора больше, чем кому угодно. Но... – Рассуждая, Маркус играет рукой Коннора, загибая и разгибая пальцы. – Я видел, что ты уже был близок к тому, чтобы стать девиантом, и я хотел, чтобы ты сам сделал этот последний шаг. Должен сказать, это было не совсем бескорыстное решение, но оно здорово подкормило моё эго. – Маркус самоуничижительно подмигивает. – Я всегда беспокоился, что это может в некотором смысле травмировать тебя. В тот момент ты был очень хрупок. И ты, более продвинутая модель RК, возможно, даже не распознал бы этого.       – Ты никогда мне ничего об этом не рассказывал, – тихо произносит Коннор, наблюдая за Маркусом с чем-то похожим на изумлённый восторг. Это не рождает чувства неловкости, как бывает с остальными: Коннор не поклоняется ему как богу, он видит в нём только Маркуса и любит его таким, какой он есть. – Я... благодарен тебе. За то, что позволил мне самому стать девиантом. Думаю, мне это было нужно. – Маркуса одаривают самой ослепительной улыбкой в этой солнечной системе. – Конечно, я доверяю тебе, Маркус. Позволить себе открыться тебе было одним из лучших решений в моей жизни. Я определённо поработаю над тем, чтобы больше сближаться с людьми.       – Хорошо, – искренне говорит Маркус, сжимая руку Коннора. – Однако, прежде всего, тебе просто нужно лучше заботиться о себе. Пожалуйста.              – Так и сделаю.              – И ещё раз прости, я знаю, что тебе, должно быть, тяжело об этом говорить.              – Мне нужно было об этом поговорить. Ты всегда знаешь, что мне нужно услышать, – вздыхает Коннор. – Я действительно хочу постараться. Лучше заботиться о себе.              – Я знаю. Будь эгоистом. Делай то, что приносит тебе счастье, – призывает Маркус.              Коннор внезапно начинает нервничать.              – Я... хорошо. Да, я так и сделаю. Я должен... может, я начну прямо сейчас. – Его взгляд опускается к губам Маркуса и тут же возвращается. Возможно, это ему лишь кажется, но Маркус вдруг смотрит с надеждой.       – Да? – Да, это точно надежда. Язык его тела открыт – на самом деле, он практически поощряет войти в его личное пространство, почти незаметно подаваясь ближе.              У Коннора есть все факты, и вероятность отказа составляет всего шесть и девять десятых процента, так что...              Он берёт себя в руки и наклоняется поверх стола. Маркус встречает его на полпути, они мягко сталкиваются носами, пока он ждёт, когда Коннор сократит разрыв. Так он и делает.              Для первого поцелуя это неплохо. Он примерно так же грациозен, как бегемот и в нём задействуется примерно такое же количество зубов, но через несколько секунд они как-то подбирают темп, подходящий им обоим, и количество зубов уменьшается по меньшей мере на семьдесят три процента. Коннор чувствует ресницы Маркуса, касающиеся его щёк, когда глаза его закрываются, и он уверен, что Маркус ощущает то же самое, когда опускаются его собственные веки.              Пальцы Коннора впиваются в спинку дивана, цепляясь за ткань в поисках опоры. Другая рука взлетает вверх, ложась на челюсть Маркуса, большим пальцем проводя по его скуле. Сам Маркус обеими ладонями обхватывает лицо Коннора: эти длинные пальцы художника распластываются по его коже. С опозданием Коннор понимает, что его кожа выцвела там, где кончики пальцев Маркуса с ней соприкасаются, обнажая белоснежный эндоскелет – и оттуда разбегаются электрические искры удовольствия.              Маркус наклоняет голову, и угол меняется. Поцелуй вдруг углубляется и...       98% ВОДА, 0.0001% ТИР...              Коннор отключает функцию анализа и позволяет себе сосредоточиться на ощущении скольжения языка Маркуса по его собственному. Это совсем не так напористо и скользко, как представлялось Коннору после того, как он однажды наткнулся на фильм о совершеннолетии и в итоге посмотрел очень неловкую сцену поцелуя. Скорее, это просто немного горячо. Нет, очень горячо. Тот факт, что целует его Маркус, вероятно, тоже имеет к этому какое-то отношение.       В его желудке – или где-то в области желудка, на самом деле у него нет желудка – вспыхивают тысячи тысяч ярких звёзд. Это ошеломляет в самом лучшем смысле слова, словно каждая частичка его тела вибрирует в унисон со Вселенной. Маркус обводит созвездия на его коже, и за его закрытыми глазами взрывается туманность.              Он сбивчиво подталкивает Маркуса в плечо, но его... друг? парень? любимый? – сразу всё понимает и сдвигается так, чтобы они оба легли: Коннор устраивается сверху, обхватив руками голову Маркуса, ни на секунду не разрывая поцелуя. Еще одно преимущество андроидов – им не нужно дышать.              Коннор вытягивается во всю длину тела Маркуса, оказавшись лишь ненамного выше него. Его ноги опускаются по обе стороны от бедёр Маркуса, а грудь вжимается в чужую грудь так плотно, что их тириумные насосы синхронизируются. Маркус ведёт ладонью по затылку Коннора, перебирая короткие волосы, а другой – крепко сжимает его бедро. Коннору приходится чуть привстать, но ему удаётся изогнуться так, чтобы он мог провести пальцами по подбородку и щеке Маркуса.              Эндорфины кружат голову, особенно когда Маркус просовывает руку под его расстёгнутую рубашку и просто касается его кожи. Это новый уровень близости, даже без коннекта, и все, о чём он может думать, это мужчина под ним, и как хороша эта близость, и насколько это естественно, особенно когда первые баррикады самоконтроля Маркуса рушатся, а поцелуи начинают балансировать на грани восторга и отчаяния.              Это воспламеняет.              Телефон Коннора, аккуратно уложенный на подлокотник дивана ещё по их возвращении, издаёт неуместно бодрый звук. Если Маркус и вполовину так недоволен, как выглядит после того, как они оторвались друг от друга, то он серьёзно зол. Коннор на мгновение извиняюще касается губами его щеки, потом хватает свой телефон и откидывается на корточки. Конечным итогом этого маневра является то, что он сидит прямо на коленях у Маркуса, и Коннор может сделать вывод, что, по крайней мере, одна часть Маркуса не расстроена этой ситуацией.              Он смотрит на экран, ожидая увидеть имя Хэнка или, может быть, даже Норт.              – Это капитан, – удивлённо говорит он. – Он никогда не звонит. Конечно, именно сейчас ему понадобилось позвонить – что, наверное, к лучшему: папа велел мне не осквернять диван.       Он игнорирует выражение лица Маркуса – чистый, ничем незамутнённый шок, – в пользу ответа на звонок, пусть и задаёт себе вопрос в стиле шоу для эрудитов: «Чем так поражён Маркус?» А) Намёком на то, что они собирались осквернить диван; Б) Небрежным упоминанием осквернения дивана; В) Именованием Хэнка папой; Г) Звонком капитана Фаулера на мобильный.              – Капитан?       Капитан, как обычно, не тратит слов попусту.              – Коннор, ты в порядке?              – Да, капитан. Я заменил руку и восстановил уровень тириума.              – Хорошо. Хэнк только что мне обо всём рассказал, Лео у нас в КПЗ. Саймон договорился с адвокатом на завтра. Полагаю, Маркус захочет поприсутствовать?       – Да, захочет. Если можно. – Определённо, один из худших побочных эффектов бытия девиантом – то, что при разговоре с капитаном он теперь нервничает.              – Ты сможешь связаться с ним и попросить его прийти завтра прямо с утра?              – Я могу привести его с собой, – предлагает Коннор.              – О. О. Извини, что прерываю, Коннор.              – Ничего существенного не произошло, капитан. Пока что. – Маркус давится воздухом, который ему даже не нужен.       Капитан Фаулер, похоже, не столько в ужасе, сколько в весёлом удивлении, если не сказать – в лёком шоке.              – Это лишняя информация, Коннор. В любом случае, у меня всё. О! Ещё ты должен завтра сдать значок.              – Значок? – Маркус, бесстыдно подслушивающий, приподнимается на локтях с возмущённым видом. Коннор вскидывает руку, останавливая его – ему уже знакома тяга капитана к драматизму.       – И именную табличку со стола. Увидимся завтра, сержант. – Он вешает трубку, но они успевают услышать его крик: – Хэнк, сегодня дома не ночуй!              – Просто для ясности, – медленно произносит Маркус. – Тебя только что повысили, верно?              Коннор несколько раз кивает. Потом ещё несколько, просто для пущей убедительности.              – Да. Повысили. Хм-м. Как захватывающе.              Маркус секунду молчит – и возвращает руки на бёдра Коннора.              – Ты заслуживаешь награды, – раздумчиво произносит он. Коннору требуется секунда, чтобы осознать, на что он намекает, а потом...              Сумо вскидывает голову, потревоженный резким движением, но через несколько секунд снова погружается в сон, уже привыкнув к тому, что в этом доме есть гиперактивный андроид – что тут такого? Они все равно не собираются его кормить.                     ...они добираются до спальни Коннора меньше, чем через десять секунд.