Часть 1
10 декабря 2019 г., 17:10
Безмолвствовал мир, сокрушимый и ломкий, как высохшая под грозным солнцем пергаментная бумага, как осенний лист. Безмолвствовал день, яркий и призрачный. Одаренный светом, ветром и тяжестью. Тяжесть таилась на груди, каменная ее морда была высечена гранитом, глаза — красными рубинами, она наблюдала. И цеплялась за плечи, и ковала и цепями, и замками, ставила под ноги палки и, хрипя, скалила зубастую пасть. Смертельный яд ее, яд безжалостный и горький, гнилостно—бездушный. Яд ее — любовь. Яд ее — безжизненный холод отверженный. За горами таилось солнце. Пряталось лучами и опускалось на землю лиловым багровым закатом, окровавленным и темным. Собирались тучи.
Ваньинь был глупым гордецом, понимая это, он не мог не противиться себе, не мог сковать себя. И таилась его горечь на губах, в мыслях черным ядом и черным дымом, сгоревшего пламенного прошлого. Безмолвствовал мир, когда поднимая взгляд в небо, Цзян Чэн находил лишь тонкий пергаменный лист, испещрённый аккуратным почерком, словом ненависть, боль, скорбь, злость, ЛЮБОВЬ! Он был глубоко погружен в себя, потерянный и хрупкий, мир старался быть рядом, и сквозь него он проходил, оставляя прожжённый, холодный и тусклый свет грозового неба. И тогда пришла к нему тьма, и пообещала ему жизнь и смерть.
Цзян Чэн шел по ломким ступеням; лед, сковавший эти ступени, рассыпался и хрустел, с присвистом взрывался ветер в небе, гудел, надрывный, громкий и злой. Ваньинь шагал по ступеням, ступал на стеленный пол прошлого и сквозь время проваливался. В черноте мира было слишком тихо. Не осталось ни ветра, ни звука собственных шагов и даже звука собственного дыхания. Тишина была громкой и плотной как завеса. Тишина таилась и плыла за ним, ступала мягко и бесшумно, всегда на шаг впереди. Обрывалась так же резко, и охватывал его тогда ужас, и гром ясного неба, и свист горящих костров. Паленая плоть воняла отвратительно, отвратительно пах ветер, гнилостный и густой запах
паленой плоти и дерева. Цзян Чэн шел дальше, ступал на черную от крови землю, ступал извилистыми и знакомыми тропами. Наблюдал сквозь время за убийством его семьи и оставался безразлично холодным. Его взгляд в тысячный раз цеплялся за глаза его отца, потухшие и безжизненные, оставался на миг на руках тонких и запястьях белоснежных, на руках его матери. И ее глаза были так же мертвы, как и мир вокруг. А душа рвалась, в битву, в путь; рвалась высоко в небо, сквозь горячечную и злую тьму, не могла вырваться и оставалась в клети из воспоминаний и кошмаров. Продолжал гореть костер и продолжал наблюдать за всем этим безмолвный призрак. За его спиной сестра, за его спиной тянется вереницей тьма.
***
Ясный день был громким и злостным. Лицемерные улыбки, грубость сквозь призму приличия, ярость, ярость, ярость. Гомон был дико раздражающим и лился из уст, и лился непрерывным потоком, черным и склизким. Тьма вилась рядом, обнимающая, она шептала на уши и лилась потоком таким же черным, как и из уст людей слова. — Не приемлемо, — громко, пафосно, сквозь гомон и раздор, — остался выкрик человека повисшим в воздухе. — Не приемлемо, чтобы человек, который уничтожил так много людей, продолжил жить! Воздух раскалился, и тысяча глаз уставилась на человека. Разболелась голова, тошнота поднялась из глубины души. Цзян Чэн отхлебнул на редкость мерзкого чаю и прикусил губы. Вмешиваться в разборки шавок — не дело волка. Но злость затаилась, спряталась за его спиной, и мягко, но настойчиво взяла его за руку и скользнула по шее удавкой. Не поддался, не встал с места глава Ордена. Остался сидеть и наблюдать с непроницаемым лицом за сборищем глав Орденов, за сборищем дураков. За окном зашуршал ветер, и запел переливчатый мелодичный звук. Затих. Цзян Чэн остался смотреть в окно, зелеными кронами и белыми облаками остался недвижим мир. Пошатнулись обломки его мира, внутри его клетки оборвалась черная нить, и обвалилась луна. Громко, громко, захохотала внутри безжизненная пустошь, глухая ночь рассыпалась, лаем громким и басовитым взвыло что-то внутри. Кошмары ступили на землю окровавленными лапами. — Не допустимо… — НЕВОЗМОЖНО… — Так не должно быть… Вэй Ин все еще был главной новостью, все еще был фаворитом, обсуждением самым важным. Ваньинь не противился, шавки лают много да не кусают. За пределами их мирка не существовало ничего, Пустота и только… За пределами мира, что был близко, таился мир другой. Цзян Чэн знал, что за стенами Орденов происходят смерти, что за пределами его мира был чуждый, но родной мир. Мало кого волновало, что урожаи в этом году сгнили от проливных дождей, а скот подох от гулей и других тварей. Никого не волновало, что дети терялись в лесу, останками невидимыми, беленьких косточек не оставалась даже; никого не волновало, что люди пытались просто жить… Мир не строился на Вэй Усяне, мир жил по своим правилам и громко заявлял об этом. Но глас мира был глух и не слышен. — Не должен жить! Цзян Чэн взглянул на человека. Пронзительно и зло. Ответить не успел. Открыв рот, он ощутил, как сковало кости горячей, смоляной даже, злостью, и проскользила злость в глотку. Что он должен был сказать? Что он должен сказать в защиту человека значимого его душе? Не вырвался звуком его голос, осел не вырванным нотным переливом, чужой голос был на миг раньше его хриплого крика. Повеяло льдом и спокойствием снежной вершины. Осел голос мягкостью мяты, и Цзян Чэн потонул в чужом взгляде, и задохнулся от горячечной потребности прикусить губы и залиться смехом. Чувство в груди было страшным и чуждым. Чувство в груди осталось поломанным, когда он поймал чужой, холодный взгляд, без частички теплоты. И осела тогда в миг в помертвевшем сердце тьма, и проросла терновником. Лань Сичэнь был прекрасен и жив, а Цзян Чэн был жив, но смерть сковала его душу. Любовь была подобна грому в лиловом небе. Смерть его ранила. Вэй Ин его погубил. Лань Сичэнь его похоронил.***
Вечер был тихим, пах лотосами и водой. Ваньинь наблюдал за восходом луны. Таился в груди комок из чувств. Жила и клубилась тьма, и не кралась она больше. Была рядом, за спиной и внутри него. Тьма была его частью, самой ужасной его частью. — Смешно, — сам себе пробормотал и, выпив немного стоящего рядом вина, прикрыл глаза. Зашелестел ветер, зашелестел мир и треснул, тихо и незаметно. Взметнулись распущенные его волосы от порыва. Загрохотало сердце, и забеспокоился, заискрился Цзыдянь молниями и зашипел как живой. — Глупый человек как я не заслужил…— он не продолжил, и повисло слово «любовь» в воздухе, не озвученное оно растаяло сказкой. Молнии кольца его не тревожили и практически не ощущались, слегка покалывало пальцы, да и только. Он усмехнулся, отмахнулся от мыслей, и горечь вина на языке растаяла, легли на лицо тени. Горько, обидно. Цзян Чэн налил еще немного вина, делая еще один глоток, стараясь не утонуть в себе и своей тьме. Вино было хорошее, в меру сладкое, рубиново-красное… Терпкое. Теплоты в груди не прибавилось. — Что я тебе сделал? — вдруг спросил у бога Цзян Чэн. Не ответил бог на вопрос, застыл мир на секунду и навек. И треснул как ломанная трухлявая палка. Тьма пришла к нему мятным забытьем и глазами безразличного темного чая, осталась на губах горькой улыбкой, изломанной и страшной. — ТЫ не нужен НИКОМУ, — Тьма засмеялась, и не осталось человека, что был нужен ему как воздух, растаял, посмотрев на него безразлично и холодно. Тьма сковала запястья и кости. И боль вспыхнула в нем на миг, и, сковав его душу, растаяла. И тогда открыл глаза мертвец.***
Лань Хуань живет моментами. Вырванными страницами истории и своим терпением. Живет как может, изломанный и собранный, сшитый белой ниткой. Воспоминания, его мир без дверей, без выхода. Потерянный человек во времени, в мире. Лед на солнце искрится спрятанный даже под тонкую кожу тела. Ощущения жгут каленым железом. Он живет в иллюзиях и аллюзиях своего мира. Его мир — это смертельная ловушка, что построил даже не он. Сплетенная сеть, паучье кружево. В его жизни обрастает льдом не только сердце, в его жизни обрастает льдом даже реальность, та противится, долго и упорно, но, кажется, сдается. Он пытается вырваться и остается на месте, ледяные кандалы необычно тяжелы и крепки. Привязанный и ждущий конца, он не видит за спиной тень. Тень родного человека. Тень мертвой души. Мир не движется дальше, остается на месте, и он не может даже двинуть рукой. Пойманная муха в ловушке. Пойманный человек в смерть брата, в иллюзию существования.***
Мир жил. Сквозь время и смерти, тысячи и тысячи смертей. Мир жил, как и до и после, мир был недвижим. Цзян Чэн тоже жил. Как и тогда, много лет назад, в черной, хмарной, больной реальности. Жил как мог. Цзинь Лин был тем, кто разрушал устойчивый мир, кто рушил его реальность и дробил стоячую холодную воду, которая топила его в черноте и безвыходности одного лишь взгляда. Какая несусветная глупость. Блажь. Он существует так много времени, пробирается сквозь дебри дел Ордена, сквозь свои собственные терновые мысли. А жить, оказывается, сложно и больно, и время идет. Год, два, три, десяток лет… Его любовь такая давняя и нелепая, что даже не смешно. —Дядя, — Цзинь Лин кланяется, складывает руки в приветствии и, смотря на него глазами сестры, рушит все, что так долго прячется в нем. Цзян Чэн вздрагивает и заходится плачем. Нет, слезы не льются из глаз потоком. Душа плачет, закованная и привязанная тысячей цепей во тьме. Тьма его успокаивает, но опускает на миг и вечность, чтобы явиться кошмаром во сне. — Ты уже прибыл? — удивленно, даже ласково спрашивает он у племянника. И щурится от ветра и солнца, скользнувшего в кабинет. Шелестят бумаги на столе, пахнет в комнате чернилами и безвыходностью, и тоской. В ордене тихо, лишь слышен игривый звук ветра в кронах деревьев. Затихает ветер, стынет и поет в секунде. Цзинь Лин наблюдателен. Ему не нужно много времени, чтобы понять, что с его дядей все совсем не в порядке. Он молчит, мнется и смотрит в глаза, чужие и мертвые, где на периферии искрится и мелькает жизнь, и ее так мало, что кажется нет. Он молчит. — Прибыл и доставил тебе вот это, — он вытаскивает свиток. И, подходя ближе ощущает, как лижет кончики пальцев холод, Цзян Чэн смотрит на бумагу и проваливается под лед. Ежегодное собрание глав Орденов. Цзян Чэн не дышит, кажется, вечность, прежде чем разомкнуть сухие губы и скользнуть таким же сухим взглядом по строчкам. В горле бьется горечь. Цзинь Лин дергает плечами, не видя, как на плечах его дяди скалят пасть монстры.***
Гусу тих. Лань Хуань жмурится, от солнца, от холодного утреннего воздуха. Тишина мирная и мягкая. Ветер гуляет рядом, вьется и играет с водой, рябью остается, и прячется в кронах деревьев. Мир нерушимый и живой… Глава Ордена ступает мягко и тихо. В кабинете прибрано и чисто, мягко разъезжаются двери в стороны. Нетронутые чистые листы бумаги ждут своего часа. В кабинете пахнет умиротворенностью и жасминовым чаем. День тянется медленный и тихий. Его приветствуют адепты, кланяются. Ветер идет за ним. Трелью пения птиц — разбавляется тишина этими звуками. Лань Цижэнь, хмур и стар. Он кланяется, так же почтительно, как и всегда. Но во взгляде мертвенная пустота, усталость, невнятная горячечная тоска. Он даже, наверное, может понять своего дядю, может и даже хочет, но всегда есть Но. Горше становится лишь на миг, когда в памяти вспыхивает взгляд поутихший и так же не живой — главы Ордена Цзян. Его сердце на миг замирает, и обрывается в груди, тоже на миг. Горько оседает чужая душа на его губах, но не тревожно. Совсем не тревожно.***
Саньду мягко парит в небе. Ветер легкий и ласковый, шаловливым щенком заигрывает с ним. Цзян Чэн лишь на миг тает и, ловя поток воздуха, вздыхает тяжко и горестно. Льется в небо горечь, сравненная с тысячей погасших звезд, и пропадает грозовым облаком к земле. Цзян Ваньинь прикрывает слезящиеся от недосыпа глаза и теряется в мире, где иллюзии правят бал. Горечь скручивает его кости, и жизнь остается на периферии его взгляда, там, где тьма не досягает горизонта. Рядом парит племянник, ветер треплет золотое одеяние и длинные волосы. Мягко и переливчато поет ветер присвистом в ушах. Обрывается поток мыслей, и остается НИЧЕГО. — Дядя, — Цзинь Лин оказался ближе, посмотрел на него глазами Яньли, и прошла дрожь в груди, больно хлопнуло сердце о решетку костную. Проломало сердце стену и закровоточило, затопило черной кровью, как пустой сосуд. Ваньинь дернулся, совсем немного и незаметно почти… — Я не хочу показаться тебе навязчивым, — он замялся. На секунду всего. — Но с тобой что—то происходит, ты выглядишь не очень хорошо. Возможно ты болен… Возможно болен этой чертовой жизнью. Цзян Чэн чуть не закаркал от смеха, что прорезался в глотке. Он действительно болен, и болезнь эта — не простая простуда, его болезнь — черная хмарь; его болезнь — его кошмары, его болезнь, его болезнь… Болезнь безнадежно глупого человека, пережившего слишком многое. Он бы так хотел уже отдохнуть, от боли, минутной и ежесекундной боли, хотел бы забыть. Да только не получается. Отравлен чужой жизнью и чужим существованием. Юй Цзыюань много раз твердила ему, что как бы больно ему не было, он не вправе оставить пост главы клана и бросить родных в беде. Он просто не вправе умереть. Горечь поднялась из глубины его души и омыла берега… Он так давно желал умереть, но Орден оставлять без присмотра не мог, как и своего единственного племянника. Он слишком мал, чтобы заправлять даже одним Орденом, а уж что говорить и про второй. Все и так хотят сместить Цзинь Лина с поста главы. Все же он один из богатейших и прославленных родов поднебесной, лакомый кусок для стервятников; а он — помеха на пути, чертов ребенок. А если еще добавить к этому беспрекословную поддержку Юньмэн Цзян… Он важен, ребенок двух родов, кланов. Цзян Чэн понимает, что не оставит племянника на растерзание стервятникам. Яньли, почему же все так обернулось? Успокоение приходит в тишине. Цзян Чэн не отвечает ничего. Молчит минуту и даже десять, смотрит в горизонт, в синюю гладь неба. И пропадая в себе успокаивает и нервы, и бушующее в огне сердце. Черный огонь все еще пожирает его душу, черный огонь сжигает его мир.***
Его карма, наверное, не так уж и легка. Когда он думает об этом, он не праведник, совсем не праведник — братоубийца, безжалостный каратель… У него руки по самый локоть в чужой крови, в крови ордена Вэнь, в крови отступников, ступивших на путь тьмы. Он иногда видит, как чернота опутывает его руки, черная гнилостная кровь, кажется, движется выше как живая. Он стряхивает с себя нервозность и ядовитую, всепоглощающую, жгучую ненависть, самоненависть — все что у него осталось, почти все. Потому что нет ничего, что могло бы его спасти. На груди жжется шрам, давно заживший белесый шрам. Тьма наблюдает за Ваньинем. Тьма крадется к нему и, смотря прозрачными глазами, тьма кусает его руку, руку что ее кормит. День движется дальше. Мирно вспыхивает в небе проглоченный крик, чужая душа, что рвется в высь, остаётся в клети из стекла и пепла. «— Спасите меня!» «—Кто-нибудь… спаси…те!» Мир остается недвижим и глух к чужим мольбам.***
В Облачных Глубинах тихо и холодно. Искрится небо, переливается в небе дрожь дерева. Тихо и не слышно он ступает по тропам Гусу. Адепты почтительны, траурны, вежливы и холодны. Смотрят пронзительно, и от них пахнет смертельной тоской. Тоска укутывает его, как шалью, мягкой, нежаркой. Он идет дальше, хмурит брови, стараясь не впасть в прострацию. Старшие адепты кланяются официально и ведут по тропкам. Мягко ступают, не говорят ни слова. Почтительно. — Господин, прибыл глава Ордена Юньмэн Цзян, — голос тихий. Он стучит в дерево, стук выходит глуховатым. Адепт склоняется, смотря на главу ордена Лань, почтительно и даже, наверное, раболепно. Лань Сичэнь поднимается, развеваются белые одеяния и кончики ленты на голове. Смотрит на гостей приветливо. Смотрит так же как и всегда, улыбается мягко. От него веет теплом и пахнет этим теплом и мягкостью. Кабинет убран, чист и немного аскетичен, как в принципе и все в Гусу. Цзян Чэн кланяется так же, как и всегда, подрагивают руки незаметно. И стынет воздух в легких, бьется подстреленное сердце, больно и громко, и важно. Цзинь Лин также следует правилу, но сгибается немного ниже, почтительнее. Он еще не глава Ордена, пока еще не глава. Но совсем скоро он тоже ступит на этот скользкий путь. — Глава Ордена Цзян, приветствую вас. Молодой господин Цзинь, надеюсь, вы с вашим дядей добрались без проблем, — вежливость льется с его губ сладостью меда. Ваньинь умирает внутри, и холод обдает жаром. — Все хорошо. Надеюсь, мы не помешали вам, глава Ордена Лань, — Цзян Чэн отвечает и мыслит быстрее племянника. И, поднимая взгляд, встречается с его глазами. Глазами праведными и живыми. Умирает он медленно, и яд дробит его кости. Огонь черный сжигает его дотла… — Глава Ордена Цзян, надеюсь, мы сможем обговорить с вами некоторые дела наедине, — Лань Хуань улыбается. И ломается хребет Ваньиня от его слов. Крошатся кости, крошатся в мельчайшую пыль, в мельчайшую трухлявую пыль. Улыбка этого человека ничего не значит, улыбки людей мало что вообще могут значить, за ними скрывается слишком много тайн и смыслов. Цзян Чэн кивает. Еще раз кивает болванчиком и держит себя внутри тисками, веревками. Его душа умирает, все так же медленно и долго. Глаза чужие напротив, все так же холодны, но наполнены жизнью. Он не показывает, что на самом деле уязвим как ребенок перед тигром. Цзян Чэн беззащитен, и ощущает это как слабость. — Как пожелаете, — Ваньинь улыбается. Улыбается. Улыбается чертовски переломанной улыбкой. Переломанной и кривой. Невежественен, невежественен. Псих. Кричит сознание, обманчиво спокойно обнимает его и бьется в тисках. Мир, недвижимый и живой, заставляет Цзян Чэна вспомнить тьму.***
Собрание глав Орденов начнется совсем скоро. Так скоро, что Цзян Чэн успевает только переодеться и умыться. Ступая по дорожкам Облачных Глубин, таких знакомых, он пьянеет былыми временами, своими воспоминаниями и чувствами, что бьются в нем молниями. Всего на секунду видит, как громко и заливисто смеется Вэй Усянь, уносится вперед и, оборачиваясь к нему, одаривает его улыбкой; как Не Хуайсан, оборачиваясь к нему, тоже машет руками и прячет лицо за исписанным веером. Цзинь Лин закашливается. Смотрит на черно-красный вихрь, приближающийся к ним. Ваньинь чувствует дрожь и тошноту, которые мешаются в нем в коктейль чувств, Тьма добавляет лед. Вэй Ин, громкий и радостный, несётся к ним, живой и настоящий. Племянник прячется за ним, он не понимает, не хочет понимать, знает, что А-Лин привязан к его шисюну. Умирать больно, леденеют кончики пальцев, он прикусывает щеку изнутри. Мертвые его глаза следят за выражением лица Старейшины Илин. Меняется его взгляд, и тормозит Вэй Ин всего в паре метров от них, и вглядываясь в помертвевшее лицо Цзян Чэна, только осоловело хлопает глазами. Через пару мгновений появляется Лань Чжань, спокойный и такой же каменный как и всегда. Мысли проносятся в голове огромными птицами в небе. Полыхает сердце. — Добрый день, Ханьгуан-Цзюнь, господин Вэй, — обрывается его голос на секунду. Полыхает небо оранжевым костром, птица феникс да не возрождается только сгорев и оставив после себя пепел. Вэй Ин в ужасе смотрит на своего шиди, бывшего брата, в ужасе и невнятном непонимании. —Мгм, — Лань Чжань не двигается. Склоняется в приветствии, отвечая взаимностью на проявленное уважение, в его взгляде нежность и неопознанное, но странное до одурения чувство. Цзян Чэн не смотрит на Вэй Усяня, скользит ничего не выражающим взглядом по периферии его существования. Он вежлив, он мертв. И не смешно становится, не страшно — совсем никак. Не бьётся сердце, даже намеком, злость не поднимается и не вздыбливает шерсть как кот. Цзинь Лин отступает от него на пару шагов, но остается за спиной. Тоже приветствует, не так формально как Ваньинь, более свободно, и улыбается, его улыбка жжет спину. — Прошу прощения, я не могу задержаться, скоро начнется собрание, — ничего в голову не приходит. Тишина оказывается тяжелой и горчит полынью. Он снова кланяется и разворачивается, идет дальше. Слыша, как Вэй Ин подскакивает к Цзинь Лину, обнимая его. И слышится смех, ожогом остается на коже их смех за спиной, ожогом и черной вздутой раной. — Цзян Чэн, — на его плечо ложится чужая рука. Он не дергается. Оборачивается, смотря в обеспокоенное лицо. Совсем ничего не происходит, не сбивается с ритма сердце, не поднимается раздражение и злость. Пустота живет в нем и тянет нитку марионетки. — Господин Вэй, вам что-то нужно? — он не давит слова. Не пытается быть вежливым. Слова сами льются из него. Он не понимает, ничего не понимает. Зачем этот человек пошел за ним, они давно решили, все решили. Его извинения были ему не нужны, его стыд, его раскаяние не волновало его. Цзян Чэн пытался, так много раз пытался извиниться, пока ему не сказали, что не нужно. Наверное, это было первым ударом, который погубил его. Вторым был Лань Хуань. Хотя счет — не то чем можно охарактеризовать погребение себя под слоем пепла и тьмы. Он не считает, но определенно знает, первый шаг к тьме был сделал слишком давно, чтобы помнить о нем. Смеется Вэй Ин громко и надрывно. Плачет почти. Он не хочет его одернуть и сказать, что в Облачных Глубинах запрещён шум. Но не говорит. Остается изваянием и статуей на месте. И дёргается от чужого пронзительного взгляда, от чужой ненависти и собственной слабости. Но ничего не происходит. Не бьется сердце, совсем. Даже на секунду, на миг. Не издает звука. Мир трещит по швам. Его отбрасывает от Вэй Ина сильно и больно, выбивает воздух из легких. Оцарапывает он руку. Встает. Получает еще один удар и не может поднять руку. Спокойно смотрит на Старейшину Илин, на своего названого брата, бьется в истерике душа, но чувства не приходят. Третьего удара не следует. Лань Чжань оказывается рядом, он перехватывает злого Вэй Усяня, что замахивается на гостя. И видит перед собой неживого человека, которого мало волнует, что его бьют. И спотыкается от того на мгновение. Могильным холодом веет от него. Он открывает рот. — Прошу прощения, — кланяется. Отряхивает немного испачканную одежду. Уходит. И завеса падает на сцену. Конец.***
Цзян Чэн не пытается уловить мотивов. Удары Вэй Ина не слишком его злят. Он не может даже нормально разозлиться. С криком и бранью. С угрозами о том, что переломает не только ноги, но и хребет. И возьмет Цзыдянь и его удары — не укусы комара, удары Цзыдяня очень болезненные. Он умирает. Сколько времени он уже умирает? С того самого дня, когда погиб Цзинь Гуанъяо прошло уже порядка двух лет. Два года. Нескончаемые собрания глав Орденов, другие ненужные сборища, документы, послания, слова. Соболезнования и брань. Нескончаемый поток собственных вязких и густых мыслей. И всепоглощающая пустота в окоченевшей грудной клетке. Взгляд, чужой и холодный, Лань Хуаня ранит даже, когда он мертв. Они-то никогда не были даже друзьями. О чем он вообще думал, когда, смотря на спину главы Ордена Лань, надеялся на что-то? Он не надеялся. Но раньше во взгляде Цзэу-цзюня было тепло, и дарило оно спокойствие и желание жить или существовать. Раньше они даже пили чай вместе, раньше они были почти неплохими знакомыми. Раньше был Мэн Яо. Страдания его надуманные и вовсе — фальшь. Он не может сосредоточиться. Не может сказать, что повлияло на него больше всего. Вэй Усянь или Лань Сичэнь, смерть родителей, смерть сестры, разрушение клана. ЧТО? Проблема все еще надуманная. Раньше его мало что так сильно задевало. Раньше он был зол на мир и жил мыслями о ненависти. Что осталось после? Прожжённая пустошь, глухая ярость на себя. И когда он погружался в себя, он ощущал, что все еще жив. Жив был до того самого взгляда. Взгляда Лань Сичэня, в котором глухая тоска была так сильно приправлена безразличием ко всему остальному миру. Гуанъяо, третий названый брат Лань Сичэня. Третий брат, что погиб от его руки и что унес его сердце в могилу. Зачем же ты… Ушел?***
Лань Хуань не понимает. Затравленный взгляд молодого главы Пристани Лотоса его пугает. От него несет трезвостью и безжизненной снежной бурей. Раньше он был многословен и даже имел привычку шутить с ним. Шутки не были фривольными и дерзкими. Совсем нет. Они обсуждали многое вдвоем. Там, в прошлом, осталось так много всего. Горько в настоящем, пепел их жизней настолько горек и черен, что … —Цзэу-цзюнь, прошу прощения, — в кабинет входят младший брат и его супруг. Лань Чжань тих и неприметен. Задумчив. Его нахмуренные брови и стеклянный взгляд выдают его волнение. — Добрый день, Ванцзи, господин Вэй, — он не поднимается с места. Пусть и не по правилам, но с ними он мог себе позволить забыть этикет. — Что вас привело ко мне? — Цзян Чэн, вы не знаете, что с ним случилось? — взволнованно, яростно, в ужасе и мольбе спрашивает его супруг-брат. Он замолкает. — Простите, молодой господин Вэй, но я не знаю, что случилось с главой Ордена Цзян. Он такой уже довольно давно, — Лань Хуань замолкает. Замолкает от понимания того, что он замечал все изменения Цзян Чэна, и в ужасе от того, что не придал им никакого значения. Его траур поглотил его с потрохами, так, что он даже не заметил того, что творилось в настоящем. Цзян Чэн в его мыслях улыбается и, рассыпаясь прахом, кричит, так громко и жутко… Словно умирает и тянет руку к нему, будто стараясь дотянуться. Мертвец в живом теле.***
Собрание проходит довольно мирно. Оно длится до позднего вечера, но проходит не так плохо. Гомон, много гомона, чуждых разговоров с подоплекой, много людей с глазами цвета алчности. Много черноты, но ни слова о Вэй Ине. Чай, уже остывший, и все такой же горький как и раньше, вызывает тоску. Цзян Чэн мало пытается влезть в разговоры. Остается сторонним наблюдателем. Гомон чужих голосов не приносит ничего, кроме головной боли, а постоянное сидение с прямой спиной вызывает приступы боли в спине. К нему пару раз подходят главы небольших Орденов заклинателей, кланяются и просят, умоляют, взять жену или дочку. Это не смешно, он отмахивается, хотя понимает, что так просто не отмахнуться. Цзинь Лин поглядывает на него, пьет мерзкий чай. — Могу ли я отлучиться к друзьям? — А-Лин сверлит его взглядом. Слова выпаливает на одном дыхании. Но, ловя взглядом глаза Ваньиня, ужасается. Всего за пару часов, кажется, черноты во взгляде главы Ордена Цзян прибавилось. Кажется, на него смотрит не его родной дядя. — Иди, — он мерно отпивает из фарфоровой посуды. — Я ненадолго, — его слова не имеют эффекта. Цзян Чэн только кивает болванчиком и остается на месте. Сгущается вокруг него атмосфера и чернота.***
В темноте громко горит огонь. Трещит и жжется черный огонь. Струится по венам. Цзян Чэн не спит, остается сидеть на постели и, закусывая губы, не может даже вздохнуть. Не получается даже захрипеть. Ему кажется, он потеряет сознание от недостатка кислорода. За стенами слышится мирное постукивание начинающегося дождя. Громыхает вдали молния и гром. —Спа…— не договаривает. Касается рукой лица. По коже ползет слеза, он стряхивает ее. Ощущение нереальности бьется в нем. Боль разъедает кости, боль выходит наружу задушенным выдохом. Цзян Чэн затыкает рот руками и почти кричит от ужаса происходящего, но тишина остается нетронутой, разбивается только дождевыми каплями. Он поднимается на ноги. Комнату шатает, он подходит ближе к дверям, отодвигает бесшумно, в миг комнату наполняет запах мокрой земли и свежести дождя. Комнату освещает молния, яростно полоснувшая небо. Цзян Чэн присаживается на пол и не двигается, впадая в транс, несколько капель залетает в комнату от порывов игривого ветра. Кошмары все равно наполняют комнату. Кошмары, присвистывая с шипящим звуком и воем, заглядывают в его глаза. Полыхает черный огонь вокруг. Он не двигается, становится холодно и деревенеет тело. Он смаргивает и не может стянуть с головы пепельную вуаль. Кошмары открывают зубастые пасти. Пустота его заполонена кошмарами. Мертвый человек, мертвый — не живой, игрушечный, практически марионетка. Его тянут нити. Вспыхивает черный огонь оранжевым и красным. Вспыхивает реальность как спичечная. И огонь пожирает пространство не только комнаты. Огонь жжется и жжёт не только руки. Отец смотрит на него безразлично. Отец смотрит на Вэй Ина и улыбается. Цзян Чэн тянет руку, тянет тонкую, ослабевшую и костистую руку к нему. Его отталкивают, и презрение вспыхивает во взгляде Цзян Фэнмяня. Ваньинь кричит, когда просыпается в темноте своей комнаты и тонет в ужасе глаз племянника. Его мир рушится слишком быстро.***
Утро начинается тихо. Его зовут на завтрак, как много лет назад. Ранее утро пахнет свежестью и прохладой, он следует правилам и, ступая по стеленному деревянному полу, смотрит на адептов. Смертельная усталость таится в груди, он смотрит на аскетичность и тишину этого места… И, вспоминая былые времена, теряет себя с новой силой. Все, как и всегда, проходит чинно и пресно, завтрак выглядит сборищем невыспавшихся гостей и прекрасно цветущих хозяев. Вэй Усянь также тих, рядом с Лань Чжанем он даже не размахивает руками и не орет слишком громко, чтобы Цижэнь пронзил его своим фирменным взглядом. Смотрит на него бывший брат, пялится, и жжется его взгляд на коже. Цзян Чэн смотрит в ответ, в глаза. Основатель пути тьмы дергается, и трещат палочки под его пальцами. Зрительный контакт обрывается так же резко, как и начался. Он ест, чувствует удушие от собственного состояния и взгляда Лань Сичэня. Он смотрит, скользит взглядом по рукам, от локтей до кончиков пальцев. В груди начинает биться сердце. Бах, бах, бах. Чернота обвивает кости, чернота сочится во взгляд, он поднимает на него взгляд и тонет в своей боли. Каменеют мышцы лица. Лань Хуань смотрит на него вопросительно-жалостливо и обжигает его кожу кипятком, и слезает кожа, тьма под кожей пузырится и кует его броню. Завтрак проходит отвратительно. Когда его ловят или, точнее, нагоняют, Цзян Чэн ощущает, как клубятся кошмары в его груди и скребут грудную клетку изнутри. За его спиной глава Ордена Лань. За его спиной — солнце. — Господин Цзян, вы уделите мне пару минут? — он не верит в слова. Не может верить словам и этой жизни, его существование под угрозой. Он кивает. Один единственный раз. — Конечно, господин Лань, я приду, — он замолкает. — Только приведу себя в порядок. — Хорошо, я попрошу вас пров…— Цзян Чэн смотрит в его глаза, и вспыхивает реальность. Лань Хуань оказывается обожжен чужим взглядом. —Цзэу-цзюнь, не нужно, я помню, где ваш кабинет, — пусть и не намеренно, он перебивает мужчину. Ваньинь не в порядке и даже не в относительном порядке. Он переломан и, собирая себя по кусочкам, хочет предстать пред солнцем тьмой.***
Ваньинь остается в комнате на пару мгновений. В его покоях так же тихо, как и в остальной части Облачных Глубин. Он собирает себя по кусочкам, по песчинкам; выстраивает себя, как делал это много раз до этого и так же много раз как будет делать это после. Песчинки стоят в ряд, камни приобретают форму. Он собран, обвит тьмой, закован в одежду клана. Фиолетовый, в темноте — черный. Вышагивая, он вымеривает все на свете, Цзян Чэн старается не рассыпаться. Смотрит прямо, следует воспоминаниям, улавливая тихую трель ветра. Ветер здесь до боли знакомый. Но воспоминания в его голове вспыхивают. Он видит даже себя, того мальчишку, горделивого и не понимающего эту жизнь. Мальчика, у которого было все. Улыбка на его губах — оскал. Цзэу-цзюнь в своем кабинете выглядит так же прекрасно, как впрочем и везде. Он смотрит на него, званого гостя. На его лбу лента с плывущими облаками, на его губах улыбка, не предназначенная ему в той мере, какой хочется. Цзян Чэн вежлив, кланяется по этикету, заходя в пропахшее свежестью жасмина и мяты помещение, с примесью пергамента бумаги и чернил. — Прошу вас, присаживайтесь, господин Цзян, — он указывает белоснежной рукой на место. Улыбается. Дрожит реальность, дрожит тьма внутри него и скручивает сильнее его в своих объятиях. — Благодарю. Что вы хотели обсудить? — Цзян Чэн не уверен в себе. Совсем не уверен. — Обсуждения немного подождут. Надеюсь, вы не откажете мне в том, чтобы выпить чаю? — Не откажу, — мужчина ведет плечом и улыбается. Улыбается как раньше, почти не наиграно. Лань Хуань искрится, льется из него и доброта, и жизнь. Он живой и важный, теплый. Его улыбка дарит покой. Его существование приносит боль, без него он бы давно был мертв… Замкнутый, по сути, круг. Цзян Чэн ничего не может поделать с собой и, впитывая в себя часть тепла этого человека, кажется, оттаивает, совсем немного, и из глубины его глаз уходит тьма, что травит его. Они пьют чай. Терпкий и горячий, Ваньинь не разговаривает, только смотрит, в окно, на Лань Сичэня. И пропадает в своем мирке, там, где нет тьмы; тот закуток столь крохотный, в нем он хранит свою привязанность и чувства; тот закуток, что стал мал из-за тьмы его сердца. Их молчание нерушимо и, пожалуй, даже приятно. Но чаепитие не может длиться слишком долго. Оно заканчивается, когда выпит последний глоток жасминового чая. Когда в груди уже не горит огнем, а спокойно бушует море. — Так что вы хотели обсудить? — Ваньинь давит из себя слова, ему нужно знать, хотя, он бы предпочел остаться в тишине как можно дольше. Но это несбыточная мечта. — Я, … Хотел узнать, как ваше здоровье. Вы выглядите очень подавленно. И это заметил не только я. Ваш племянник так же упомянул ваше здоровье, когда я встретил его, — он не хочет знать как его самочувствие. Лотосы вспыхивают огнем, и хохочет в груди тьма. Горчит реальность, горчит и жжется, как много раз до этого. Цзян Чэн поднимает взгляд от своих пальцев, тонких и ломких. Цзинь Лин, он не может его обвинить. Понимает его мотивы. — Со мной все в порядке. Я просто… немного простудился, но уже все хорошо. Все хорошо, — все очень плохо. Цзян Чэн улыбается. Цзян Чэн пытается не выглядеть зашуганным лисом, стены давят. Тьма клокочет, тьма заполняет его как пустой сосуд и рвется из глотки потоком черным. Он закрывает рот, из глотки поднимается тошнота. Но он держит себя, кривит лицо в маску. — Не думаю, что с вами все так хорошо, как вы говорите. Если вы не против, я пришлю лекаря, — Лань Хуань смотрит в его глаза. Лань Хуань смотрит в его душу. — Не нужно, как вернусь в Пристань Лотоса… я сам схожу к лекарю, — врёт. Врет нагло и безвыходно. Ему не верят. Крошится спокойствие, крошится он, собранный и каменный. Крошится под лапами тьмы его душа. — Господин Цзян… Позвольте хотя бы самому вас осмотреть? — он протягивает ладонь. Большую белоснежную, с тонкими, но крепкими пальцами, ровными. Цзян Чэн в ужасе смотрит на свои ладони. Они куцые, с мозолями, и выглядят просто ужасно. Но он протягивает ладонь, ощущает как током проходит в теле дрожь, как вздрагивает сердце в глотке. Он смаргивает с себя наваждение, Лань Хуань прижимает к запястью другую руку. Их руки соприкасаются, его ладонь лежит в его руке. И контраст цвета кожи приводит его в ужас. Его кожа немного темнее и грубее. Его руки просто отвратительны. Ему тепло, жарко, горячо. Его пальцы холодны как лед. Пульс соскакивает в пропасть и бьется, наверное, как сумасшедшее, сердце. Он выдает себя с потрохами и не осмеливается поднять опущенную голову. Цзинь Гуанъяо… По губам мажет кистью с ядом тьма. — Со мной все хорошо. Спасибо вам, господин Лань, — он не выдергивает ладонь, просто очень настойчиво ее забирает. Пропадает ощущение теплоты, ощущение мира, ощущение жизни, он снова соскальзывает во тьму. —Пообещайте, что будете пить укрепляющий отвар? С вами и впрямь все хорошо, но вы выглядите весьма нездорово. И если захотите поговорить об этом, я к вашим услугам, — Лань Сичэнь улыбается, в его голосе усталость, волнение и непонимание. Покой нужен не его телу, покой нужен его душе, но этого никто не говорит. Во взгляде Лань Сичэня — вселенная, в его взгляде — его смерть. — Спасибо за приглашение. До встречи, Цзэу-цзюнь, — он склоняется формально и уходя бросает на него последний взгляд. Ощущая, как в пропасти черноты становится больше. Как он окончательно теряет себя во тьме. Лань Хуань в его голове толкает его в последний миг, и улыбка его холодна как лед. — До встречи… Меркнет свет. Покой нужен не его телу, покой нужен его душе.***
Мир рушится. Лань Сичэнь смотрит. По кончикам его пальцев ползет, шелушится и шуршит тьма. Он смотрит на свои руки. Оглушение не проходит быстро и незаметно. Волнение в его сердце возрастает. Волнение перерастает в непонимание, ужас. В кабинете тихо; слышно, как шуршит ветер за стенами, слышится мирный стук солнца в небе. Слышится, как трескается ледяная корка, и выползает на свет змея. Вопреки всему, в голове оказывается до одурения пусто, пустота остается и в душе. Он выходит на улицу, в небе полыхает солнце, яркое и мягкое. Идти недалеко, впрочем, удаляться далеко не хочется, он проходит тропками незаметными, пусть и не секретными к небольшой поляне. На поляне много деревьев и зеленой мягкой травы. Мирно шуршит ветер в кронах и ветвях. Он присаживается чинно и, смотря на голубизну безмерную и глубокую, ощущает спокойствие, но оно рушимое и хрупкое как известняк, как труха, как обещание. Цзян Чэн пошатнул его равновесие. Он пошатнул и разрушил одну из стен, воздвигнутых им. Но это не намеренное. И это коробит, и режет по костям непониманием, и сыплет солью на раны. Глава Ордена Юньмэн Цзян, личность, что пошатнула его душевное состояние. Но это не страшно и даже не важно, пожалуй. Во взгляде Цзян Чэна не осталось, кажется, и капли света. Темнота, черная хмарная тьма. Тьма глядела на него из чужих глаз, но была неощутима, и кралась незаметно. Но понимания происходящего это не принесло. Лебин в его руках была прохладной и гладкой. И его сяо запела. Пролилась мелодия как вода из кувшина, мягко разошлась волнами. Успокоение души, усмирение желаний мирских. Сяо пела в его руках, и ее звук расходился по Облачным Глубинам с шорохом ветра. Успокоение приходило медленно и ощущалось сковавшим его льдом. Успокоение было по вкусу как горечь полынной настойки. Слова, что сорвались с его губ, не расслышал даже ветер.***
Ломать начинает просто и легко. Ломает больно и ярко, в кровь и месиво хрустальное. Цзян Чэн падает на землю, спотыкается, сбиваясь с шага. Земля холодная, твердая. Крик не вырывается из его горла, он может открыть рот, словно рыба. Вздох судорожный выходит последним. Жжется больно тьма и огонь. Он пытается успокоиться, пытается поймать ускользающую жизнь за хвост. Но не выходит ничего. Он видит перед собой доброе лицо сестры. Яньли улыбается ему. Яньли улыбается и тянет к нему тонкую красивую руку. — Сестра? — он хрипит. — Цзян Чэн, вставай, ты не должен валяться на земле, простудишься, — голос ее — мягкость лепестков цветов. Голос ее — воображаемое благословение. Проваливаясь во тьму он чувствует, как заполняет сознание чужой крик.***
В темноте, оказывается, очень холодно. Тьма живая, она всегда была таковой. Тьма танцует в тишине. Ее движения выверенные и острые как кинжалы, она струится и капает с потолка. Она льется проточной водой и остается озером среди леса. Цзян Чэн сидит посреди нее. Тишина въедается в кости. Он не может сказать ни слова, не может выдохнуть запертый в легких воздух. Ваньинь поднимается на ноги, пересиливает себя, встает не прочно, но устойчиво, и делает один единственный шаг. Шаг длится вечность и сливается в секунду. Слышится звук, расходится по темной глади рябью. Второй следует за первым. Ваньинь просто делает два шага, в темноте по наитию и сумасбродству. Но не волнует его это. Звук повторяется. Громче и сильнее, он входит в тело дрожью. Третий, четвертый, пятый шаг даются легче. Звуки повторяются, гулко и громко разносятся по пустоши, и лижет его пальцы ветер, преданный щенок, вьётся у ног игривый и ласковый. Но тьма остается на месте, присвистывает ветер, зовет, и тишина оказывается удушающей, когда звуки исчезают. Белоснежное пространство слепит глаза. Он не может двинуться, стоит на границе пересечения тьмы и света. В белоснежном мареве так же тихо, как и в темноте. Он не чувствует себя, не то чтобы человеком, существом хотя бы живым. Юй Цзыюань, его мать, — Пурпурная Паучиха, — оказывается рядом. Совсем близко, кончики ее пальцев касаются его ладони. Она появляется быстро и резко, как раньше, как всегда. Не улыбается, кривит губы, но глаза оказываются грустными и тусклыми. — Ваньинь, — она зовет его тихим шепотом. Ее голос нежен и ласков. Как в детстве, когда он не спал и, лежа с закрытыми глазами пытался понять, что он делает не так. Что он должен сделать, чтобы получить похвалу от отца, чтобы получить ласковую улыбку, предназначенную ему, а не Вэй Ину. Цзыюань в те времена не была так неласкова, она была обычной матерью. Она была той, кто любит своих детей. А Цзян Чэн вообще ее копия, и ее ласка в большей степени всегда доставалась ему. Она рассказывала сказки, тихим мирным голосом, она гладила его по волосам и целовала в лоб и щеки. И старалась как могла воспитать его мужчиной… Потому что мужчина ее жизни, казалось, равнодушен к их сыну. — Идем. Тебе не нужно здесь надолго оставаться. Когда он шагнул в свет, тьма оказалась точкой позади. В свете было много всего. Зеленая переливчатая листва деревьев, выцветшее, но все такое же голубое небо. Стеленный пол Пристани Лотоса, его тропки и лотосы с девятью лепестками. Суп с рёбрышками и корнем лотоса от сестры. Улыбка Яньли, улыбка Цзинь Лина, улыбка Цзян Фэнмяня. Свет лечит, как лечит время или настойки. Свет действует на него и тьму. Тьма шипит, сходится ядом, но не исчезает. Она извивается тысячей змей в его груди. Она не отступает, и вторят ей, тьме, его кошмары, запертые в нем. Грудную клетку пронзает болью. И вспыхивает в белоснежной коробке огонь. И черный, и красный, и лиловый — он танцует. Огонь перекидывается на воспоминания, и прожигая грудную клетку, и пробивая кости, выползает на свет чудовище. Чудовищем, что стоит пред его взором, является он сам. И улыбка его хуже самого ужасного обещания! Тьма хохочет громко, тьма хватает его за руку. Тьма поет ему колыбельную.***
Сюжет его жизни — определённо дерьмовый конец. Мэн Яо за спиной усмехается. И кладет руки на свою шею. Ничего не происходит, Цзян Чэн остается наблюдать лежа на земле, как в пустоту приходит еще один мертвец. Он усмехается и подходит ближе, присаживается рядом с ним. От него пахнет смертью и пионами. — Тебе его у меня не забрать, — он говорит и щурит глаза, по-змеиному. Ваньинь кривится, и ползёт по лицу слеза. Больно, больно разрывая все внутренности и сердце, тьма ложится в нем. Тьма ласкает его по лицу и по сердцу. — Не забрать…— он не пытается, давно перестал. Раньше, когда Чифэн-цзюнь был жив, он смотрел на них издали. Что он мог предложить блистательному первому Нефриту? У него было все, что ему нужно, а слабый и глупый Цзян Чэн был там не нужен. Так и жили много лет. Так и старались выглядеть людьми. Пока не погиб Не Минцзюэ, пока не покатилось все в тартар. — Тебе не стать важным ему, — прошипел Мэн Яо и распался пеплом, горсткой черной и легкой, и разнес этот пепел ветер. — Как и тебе не вернуться, мертвецы не возвращаются. Сколько времени прошло? Времени в этом мире не существовало, секунды длились годами и десятилетиями. Сотни лет летели подобно мигу. Ваньинь не поднимался, не двигался и обрастал чернотой и пеплом. И нет вокруг ни людей, нет ничего. Неизвестность и пустота. Он, наверное, спит; он, наверное, мертв?***
Вэй Ин не смог сказать, что произошло. Просто выплеснулась в небо сила, горькая и обласканная тьмой сила. Затих Лебин, оборвался на высокой ноте, и Облачные Глубины погрузились в тишину. — ДЯДЯ! — разорвал пелену голос Цзинь Лина. И картина предстала перед Вэй Ином и Лань Чжанем и, появившимся спустя пару мгновений, Лань Сичэнем. Цзян Чэн, глава Ордена Юньмэн Цзян, лежал на земле, и из Цицяо капала кровь, и под головой образовалась некрасивая рубиново-черная лужица. В воздухе пахло ужасом и невнятной горечью, мертвая атмосфера, горькая реальность, что, кажется, начинала крошиться. Первым в себя пришел именно Вэй Усянь, оказавшись рядом с Цзян Чэном, он ощупал его и прощупал пульс. Ничего страшного не обнаружилось, никакого вмешательства или проклятия не ощущалось. Золотое ядро не было повреждено, но на языке горчило, и больно билось его собственное сердце. И страх от чего-то был не просто страхом — ужасом, сковывающим кости и тело. — Как будто он погружен в сон, будто кто-то нарочно толкает его в пропасть, — прошептал, ощущая как на плечи ложатся знакомые и горячие руки Лань Чжаня, это принесло облегчение, и он сделал глубокий вдох. — Что вы имеете в виду, господин Вэй? — устало спросил Лань Сичэнь, придерживающий от падения на землю и истерики Цзинь Лина. — Думаю, это можно обсудить немного позже, стоит перенести Цзян Чэна в более удобное место, — пробормотал Вэй Ин, и подошел к племяннику и прижал его к себе. Не воспротивился А-Лин и не взбрыкнул, ощущая только как наполняются слезами глаза, и как жжется сердце в груди. И смотрел только на дядю, на то, что стало с ним. Бледная копия, не настоящий, как фальшивка. Лань Сичэнь поднимает лежащего человека и ощущает мертвенный холод чужого тела и больную, хмарную атмосферу вокруг него.***
Ваньинь ощущал, как движется время, и копошится тьма внутри него, как горько и больно становится, как сквозь тело проходят дни, как воспоминания, вспыхивая черными и красными всполохами, оседают в нем. И так тысячи и тысячи раз. Он переживал все от начала и до конца: и смерть, и горечь утраты, и лепестки трагедии осыпались вокруг него. И вырвался из его глотки крик после тысячного раза, разорвал белоснежное пространство, и осыпалось оно, как хрустальное, и повисла реальность ошметками белыми в темноте. И плачет тогда Ваньинь, все еще оставаясь на месте, прижимая обледеневшие пальцы к груди, и град из звезд дробит темноту. Льется время вниз. Жизнь уходит, вытекает из него ручейком. — Цзян Чэн, — его имя в тишине и шорохе темноты оказывается странно чуждым. Он слышит чужой голос, но не двигается. Ему всегда кажется, что-то его зовет. Он иногда смотрел в пустоту и не находил там ничего, так что на уловку сознания не ведется, только глотает комок боли, что морозом в душе разрастается. Боль всегда при нем, она от чего-то совсем не ласкова. Тьма тоже приходит, но она ничего не делает, обнимает со спины только. — Цзян Ваньинь, —голос оказывается громче и ближе. Но он не двигается, остается под пеплом мироздания и под лепестками лотосов из воспоминаний. Его имя повторяют еще раз и еще, не раз и не два. Много раз. Он приподнимает тяжелую голову с земли, ощущая как кровь заполняет рот, и как тьма, приказывая ему оставаться на месте, парализует его тело и прижимается к нему. Больно грохочет сердце в груди. — Цзян Чэн? — голос оказывается небывало близко, взволнованный и нежный. Его касаются горячей рукой, и обжигает тело огонь, вырывается изо рта крик, хрип и кровь. Тьма отступает от него, и становится легче. — Господи, это вы, господин Цзян, я вас нашел, — шепчет человек, и ловкие его руки приподнимают ослабленное тело и прижимают к широкой груди. От человека пахнет чаем и спокойствием. От человека пахнет надежностью и нежностью. И тогда из груди Ваньиня вырывается уже плач и слезы. Плачет он не долго, но громко и крича. Человек не двигается, только прижимает ослабленную душу к себе, будто пряча надежно и ласково. И хочется уже кричать от этого ощущения теплоты, даримой и такой желанной. — Господин Цзян, вы должны меня послушать, — кончиками пальцев касаются лица Ваньиня и подымают его голову повыше, чтобы взгляд глаза в глаза. И Цзян Чэн теряется, смотря на Лань Хуаня. Он смотрит в глаза человека, что нужен ему как воздух, как сама жизнь, и ощущает, как проваливается ниже во тьму, но не настолько глубоко, чтобы потерять себя. Тьма вокруг них вспыхивает тысячами голосов. Тьма вокруг них начинает шуршать и проклинать. Тьма превращается в Мэн Яо, тьма превращается в Цзян Фэнмяня, тьма оказывается им самим, и тысячей голосов шепчет: — Отпусти! ОТПУСТИ! ОТПУСТИ!!! Лань Хуань не вздрагивает и не отпускает, только поудобнее перехватывает ослабленное тело и бережно, как только возможно, поднимается с мужчиной на руках. Тьма хохочет и танцует вокруг них, тянет руки и хватает первого Нефрита за белые одеяния, и, шипя, отдергивает руки. — Лань Хуань, — зовет его Ваньинь, смотрит глазами бесконечности ему в душу. — Отпусти меня, я должен остаться здесь. — Должен. — Должен. Должен. — Остаться здесь навеки, — эхом тьма разносит его слова и мысли. И трещит все вокруг, и бьется все вокруг. Разрастаются под их ногами трещины. — Неправда, ты никому ничего не должен, — вдруг произносит мужчина, тьма смеется сильнее, клокочет, плюется ядом, тянет руку и щупальца. Тьма улыбается. — Он должен жизнь, смерть и правду. Он должен нам свое спасение, он должен нам его любовь, он должен остаться с нами. Его время — наше! Его жизнь — наша, — громко разносятся голоса. Сливаются в гул, и гул трещит злостью. — Я должен, — шепчет, подтверждая слова, и сжимает ослабевшие пальцы на груди человека, и складками сжимается белоснежная ткань. Боль на вкус оказывается кислой, и Цзян Чэн ощущает как кислота льется на грудь, и капают из глаз слезы. Соленые как морской бриз. — Какая глупость, — с улыбкой произносит первый Нефрит. И шепчет на ухо: — Тебя ждет слишком большое количество людей, ты не можешь так просто остаться здесь. Раздаются хлопки. Вышагивает из тьмы Мэн Яо, улыбается ласково и жутко. Замирает на вечность от дрожи под пальцами Цзян Чэна чужая грудная клетка, и сбивается под пальцами сердце, и больно становится уже тогда ему. Боль вспыхнула подобно пожару, и за Мэн Яо затанцевал знакомый черный огонь и пропалил вечность и небо. — Отпусти Цзян Чэна, старший брат, и идем со мной, — Мэн Яо улыбался. Говорил мягко и нежно, клубилась тьма только под его ногами, и осыпались звезды с новой силой. Цзян Чэн дергается не сильно, но ощутимо. Понимает, что он снова окажется один в темноте и холоде. И тогда смерть наконец придёт за ним. Горько становится от вспыхивающих и гаснущих звезд. Мороз тянется к его сердцу. Секунды крутятся вензелями, тишина нерушима и спокойна. Лань Хуань не отпускает Цзян Чэна. Остается стоять на месте, будто и не чувствует ни веса, ни неловкости. Мэн Яо тоже не двигается, ждет, и, не получая ничего, не растворяется. Начинает смеяться, веселится, и жутко тогда поет тьма. Кричит, и крик ее страшен и оглушителен. — ТЫ говорил, что не заберёшь его. ТЫ говорил, что не важен ему. ТЫ! — он указывает на них пальцем. И тьма соскальзывает с его пальца и перерастает в чудовище. Огромное, многоголовое чудовище со вздыбленной черной шерстью и глазами налитыми кровью. Чудовище рычит и злится, но ближе не подходит. Они проваливаются в пропасть вдвоем. Шуршит ветер в ушах, шуршит тьма за их спинами. Ваньинь вздрагивает, когда его имя произносит Лань Хуань. Тихо и вежливо. Без приставки «господин» и, кажется, бьется сердце в груди. — Почему это происходит? — вдруг шепчет он, виновник всего этого, Цзян Чэн. — Господин Вэй сказал… что это похоже на отравление тьмой. И вы не виновны, но тьма оказалась очень глубоко в вас, и жила с вами так долго, что стала практически незаметной. Она не затронула ваше Золотое ядро, но очень сильно повредила душу. Ваша душа изранена, и каждый новый удар, ваши волнения и страхи приносили только большее разрушение, — Цзян Чэн не понимает. Нет, не так. Он понимает все. И тьма, его тьма, жила с ним так давно, что и вспомнить, когда она впервые пришла к нему, невозможно. Она уже давно шепчет ему слова. Она давно его разрушает. — Но это ведь значит, что я тот, что существую сейчас, не я вовсе? Осколок собственной души? — прохрипел Ваньинь, ощущая, как дурнота поднимается из него и ужас. — Не совсем так, вы не осколок, вы это вы, та часть, что просто не была захвачена тьмой, — Лань Хуань ответил тихо и вежливо. Будто успокаивая собственным голосом. — Спасибо вам, Лань Сичэнь, — он благодарит, не потому что так нужно. Он благодарит просто за то, что Лань Сичэнь есть, просто за то, что он находится здесь. Тьма не отступилась. Притаилась. И когда Лань Хуань ступил по небу, вспыхнуло воспоминание и пространство. И замелькало небо картинками и лужами, разорванной тканью. Это было так давно, после Аннигиляции Солнца. Орден Юньмэн Цзян все еще был в плачевном состоянии, а Пристань Лотоса разрушена. И глаза Лань Хуаня, его советы были для него всем. Лань Хуань был для него почти богом. Это, наверное, начало того пагубного чувства в груди, начало разрушения или, скорее, одно из начал. Крупица чужого тепла тогда поразила его в самое сердце, а понимание и сочувствие сделали свое дело. Цзян Чэн почувствовал что-то. Все еще отличное от любви чувство. Но оно вспыхнуло в его груди. За этим воспоминанием мелькнуло следующее. Это было позже, собрание Великих Орденов. Грубые слова Не Минцзюэ, грусть от непонимания. Желание сбежать. Слова заступничества Лань Хуаня, его мягкие наставления после собрания. Его мягкая улыбка. Его сердце, стучащее в горле, и дрожащие пальцы от наваждения, и путаные мысли после всего. И запечатлённая на века улыбка. Воспоминания вспыхивали рядом с ними. Лань Сичэнь наблюдает за всеми ними с интересом и понимает, что чувства человека на его руках — правда. Какая странная вещь — жизнь, и судьба смеется рядом где-то. Смерть Чифэн-цзуня, слова соболезнования. Горькая улыбка на устах. И щемящее чувство в груди от чужой улыбки. Посещение Облачных Глубин, приятная встреча. Яркость вечерних сумерек. Чужие слова соболезнования. Его горькое чувство в груди. Чужие руки на плечах. Слова утешения. Горячая потребность в объятиях, которых не случается. Чаепитие в Пристани Лотоса. Тихие разговоры. Тихие шутки. Тихий вечер, искрящийся взгляд. Боль, разрывающая на куски. Объятия с Мэн Яо. Грусть и тоска. Горькая слабость в душе и теле. Маленькие ручки в волосах. И тихий голос племянника «ПАПА!» … Грустная улыбка на чужие объятия, принятие собственных чувств и собственной ревности. Бумаги, целые кучи бумаг. Неприметное письмо, затерянное, но такое важное. Не личное, совсем не личное. Разговор о работе, разговор о политике. Раздражение на Мэн Яо, на свою жизнь. Вэй Ин. Слова, много слов. Ненависть крошит кости. Ненависть сжигает. Успокоение приходит с пониманием спасения. Успокоение и желание, горячечное желание извиниться. Горячая потребность. Грустная улыбка. Не нужно ничего. Не нужно. Сердце на куски. Сердце в клочья. Вэй Ин уходит, и приходит понимание, что ничего уже не будет как прежде, что их как братьев больше и нет. В этом мире нет ничего хорошего. И тысячи таких моментов. Чужой взгляд в его душу, чужая улыбка на его губы. И последний удар. Стрела, пронзившая его сердце. Чужой заледенелый взгляд. Падение в пропасть. И отчаянные попытки подняться на ноги и оправиться. Не выходит, тьма за спиной разрослась и возмужала. Тьма пришла за его душой и жизнью. Ваньинь засмеялся, горько и злобно, обидно. — А я все представлял, как подойду когда-нибудь к вам и признаюсь в собственных чувствах, — прошептал Цзян Чэн срывающимся голосом. Лань Хуань уставился на него мягким встревоженным взглядом. Чужие воспоминания, собственное лицо, чужая реакция и горечь понимания. Слепец. — Не нужно ничего говорить, Цзян Чэн, я понимаю… — он замолкает. Неловкость заполняет его до краев. — Если вы скажете, что не примете моих чувств, лучше ничего не говорите, — просит Ваньинь, ощущая как больно бьется сердце. Лань Хуань ничего не говорит. Не может сказать. — Даже если и так, я принимаю ваши чувства. Но ответить на них не могу. Сейчас не могу, — шепчет Лань Сичэнь. По коже ползет колючая изморозь. Цзян Чэн кивает, и обрывается сердце от всего на свете. Тьма смеется, снова в который раз, и встает рядом с ними. И целует его губы, горечь тьмы сравнима с полынью. Все происходит слишком быстро, так что Лань Хуань не может сориентироваться. Все пропадает, падает и разбивается на мелкие кусочки. Цзян Чэн плачет и смеется, смотря на него. — Спасибо. Они проваливаются в небо. И вспыхивает тьма светом и тает.***
Просыпаться сложно и больно. Горчит на губах собственная кровь. В комнате в темноте пахнет лекарствами и слезами. Открывая глаза, он надеется увидеть… впрочем не важно. Темнота разбавленная, свечи слегка потрескивают. Вэй Усянь смотрит, пристально и даже немного зло. Рука болит от того, что ее сжимает А-Лин. Они молчат, первые пару минут молчат все. Цзян Чэн обдумывает свои слова, свои чувства, свою жизнь, свои… желания. — С тобой все хорошо? — все же спрашивает Вэй Ин. Ваньинь кивает, заговорить не может, все еще горько колятся собственные воспоминания. Больно бьется сердце от волнения, и крошатся кости от этого ощущения. Неловкость растет. — За тебя все волновались, — встревая в разговор шепчет Цзинь Лин, и из глаз его капают горячие слезы. Ваньинь приподнимается и садится. Слабость в теле жуткая, и горят легкие и сердце, и даже душа. Обнимать племянника странно, от него пахнет лотосами и свежестью ветра, и страхом, горьким и кислым. Он давно перестал это делать, обнимать, только когда тот был очень мал и сам лез к нему на руки, воспоминания приносят облегчение. Сейчас ощущения странные, но он не может ничего с собой поделать. Успокоение А-Лина проходит быстро, он краснеет, смущаясь своего поступка, так что Ваньинь ворчит на него. — Развел тут сопли, лучше бы тренировался, а то точно ноги тебе переломаю, —мальчик смеется и, прижимая покрасневшее лицо к чужому плечу, ощущает небывалое счастье. Счастье заполняет комнату и пустоту. — Ну-ну, что тут за сопли? Молодая госпожа слишком взрослая для такого, — смеется Вэй Ин. И голос его дружелюбный, и глаза искрятся. Он не может удержаться от слов подначивания, не может не сказать. — Я не молодая госпожа, дядя! — А-Лин не зол, напротив, рад, и горечь его уходит, выветривается из души. Цзян Чэн вздыхает и похлопывает племянника по спине между лопатками, не сильно, но очень значительно. Мягко бьется сердце в груди. Когда А-Лин уходит в свою комнату, тишина повисает в воздухе. Тишина невнятная и немного раздражающая. Неловкость межу ними так давно, что разрушение ее никогда не будет быстрым процессом. Они так много пережили, так много высказали друг другу и, собрав все это, не получится соединить их, будто ничего и не было. Вэй Ин почесывает затылок, притворяется дурачком. Ваньинь вздыхает, трепет свои волосы, распущенные и рассыпанные по спине. Болит немного голова и сердце. — Прости за тот удар, — шепчет его шисюн. Глава Ордена Цзян, гордый и непоколебимый, качает головой. Не в знак того, что не принимает извинения. Просто в голове слишком много мыслей. — Зачем? — Вэй Ин понимает вопрос. Зачем ударил, зачем побежал? — Вывести на эмоции. Ты был как мертвец, и даже после удара ты был словно не жив. Твои эмоции всегда были для меня маяком. Я мог понимать, что сказать, а тут глухо. Стена и горечь вокруг тебя, и… я просто не смог придумать ничего, кроме этого, — Усянь смеется. И смотрит на него почти прежним взглядом, как много лет назад. Но Цзян Чэн не простил его, впрочем, о прощении никто и не говорит. И тишина молчания в этот раз не раздражающая. Становится тихо и нелепо легко. Впрочем, вечер разговоров не заканчивается уходом Вэй Ина, его место невообразимым образом занял Лань Сичэнь. — Добрый вечер, — Лань Хуань прежде всего вежлив. А Ваньинь чувствует, как нарастает его беспокойство. Сердце сумасшедшее и яростно стучащее. Он кивает. И не может произнести ничего. В голове бардак, мысли путаные и горячечно-обжигающие. — Спасибо что пришли, — Ваньинь в неловкости произносит слова, понимая какая глупость. И отворачивается. — Глава Ордена Цзян, я бы хотел кое-что уточнить у вас, — сердце скачет сумасшедшим ритмом, и сжимает тиски грудь. — Я бы хотел узнать, те слова, что вы сказали мне в своем кошмаре, правда? Цзян Чэн практически теряется, и дрожит тело. Больно и глухо бьется его собственное сердце в груди. Кивает. И понимает одну немаловажную вещь, ему все, что произошло, не приснилось? Он поднимает свой растерянный взор на гостя и пропадает на секунду. Пересыхает в горле. — Я думал, мне все это приснилось, — растерянность уступает место смущению. — Это была идея господина Вэя. Он хотел и сам пойти, но как оказалось, ваше сознание его не пустило, как и вашего племянника. А я вот смог добраться до вас, — Лань Хуань тихо смеется. И смех этот рождает в груди Ваньиня звезды, тысячи звезд, вспыхивающих от мягкости чужого голоса и смеха.— И это открытие очень приятно мне. Они говорят еще немного. Но разговор их бессмысленный и бессвязный. Ваньинь путается в себе и человеке напротив. В нем расцветает свет.
