Недвижимый мир

      Мир движется, крутит шестеренки, скрипят механизмы. Цзян Чэн чинит себя. Как может клеит и шьет душу и старается жить по правилам. Правил много, он улыбается, не скалится, не кривит губы, не ломает комедию. Пытается улыбаться. Всего-то, глупость какая! Но он старается. Его глаза все еще потухшие звезды, в зеркале он видит не себя. Человек без возраста, человек без лица и эмоций. Но за спиной не таится тьма. Она здесь, она все еще рядом. Целует его губы, шепчет слова любви. Но тихо, и слова ее — шепот, не крик в бесконечности. Теперь уже не крик.       Жить в любом случае сложно. Дела сыплются из рога изобилия и требуют немедленного вмешательства. Требуют внимания и понимания. Внимать тяжело, так же как и понимать. Но Ваньинь старается, даже когда втиснутая в график встреча оказывается лишь мельчайшим всполохом, частицей задушенной жизни. Лань Хуань рядом. Не так, чтобы вечность в одной комнате или доме, он просто рядом. Близкий, но все еще такой далекий. Но это не важно, он единственный, от кого заживает душа, тянется шрамами и срастается кусочками. Все еще сломанный, но он чувствует, как начинает жить. Цзян Чэн чувствует, как вспыхивает его сердце огнем. Огонь, теплый и оранжево-красный, ластится, не кусает. И солнце в груди цветет подсолнухом.       — Это ведь хорошо? — Цзян Чэн шепчет. В его покоях тихо и темно, горит лучина, потрескивает, танцует на кончике ее огонь, вьется узорами. Тьма шепчет, надрывается, вьётся по кончикам пальцев и плачет. Тянет к нему свои руки и, шипя, отдергивает.       — Ты нас предал, — тьма плачет, скулят кошмары, рвутся наружу из его груди-клетки. Тьма воет волком. Растворяется быстро, и становится светлее и легче. Но она не пропадает навечно. Тьма никогда не уходит безвозвратно».       Ваньинь молчит, в пустоту и тьму своей комнаты, слушая мир. Кажется, мир поет. Песнь его грустная и тихая. Вязкие мысли перекатываются в голове и не проскальзывают в сознание чем-то важным, остаются просто кашей и тысячей шепчущих фраз, не слышимых. Ваньинь просто дышит. Сосредоточенно и монотонно. Пустота обволакивает и успокаивает его. Эта пустота — не прожжённая и обугленная пустошь. Здесь нет ничего, что можно было бы охарактеризовать как воспоминание. Пустота идеально белая, она искрится и таится тишиной и сладостью… Пусть и не чужих губ.

***

      День от чего-то тает на глазах, зовет в путь, свистит, призывая в бой и бурю. На улице прохладно, но не дождливо, солнце прячется за тучами, серыми, каменными, прячется под вуалью, и терпится на периферии что-то. Зовет.       Время все еще идет. Мерно и мирно. Время прячется и играет с ним в прятки. Он не может определить себя как существо живое. Остается иногда и призраком, и человеком, и иногда вовсе ничем. Рассыпается время, падает на кожу дождем и слезами. Время все еще странное. Время мерное, дозовое. Сыплет соль на раны, шьет душу, дает уроки.       Ваньинь живет, все еще живет словами о том, что не нужно отчаиваться и закрываться в себе. Не закрываться не получается. Кроет его иногда тьмой и болью. Шепчет боль тогда слова утешения, но время ее прогоняет, и дышать становится легко и свободно. Лань Хуань в его голове живет улыбкой, настоящей и греющей. Лань Хуань живет в его мыслях нужным человеком, охраняющим от бед. Но беды — это одно, страхи — другое. Его страхи все еще приходят его навестить. Смеются в лицо, показывают картинки, черные, белые, красные. Красные — все в кровь, Черный — в непроглядной темноте, белые — безжизненно невнятные. И пугает его даже не то, что его страхи приходят к нему. Они скребут грудную клетку, в голове свербят голосами и шумом.       Но все исчезает. Иногда, почти всегда, когда приходят письма из Гусу от Лань Сичэня, Ваньинь чувствует, как тают в нем и лед, и вьюга. Весна распахивает створки, и цветет и розами, и сиренью его душа. Ненадолго, но все еще очень приятно, горячо. Их разговоры никогда не бывают о чувствах. Много политики, смыслов, заключенных между строк. Много слов в никуда. Но этого, кажется, достаточно, чтобы чувствовать себя хоть немного живым. Жить все равно невероятно сложно и больно… Боль все еще живет в нем, скрытая и спрятанная. Но не явная, вовсе нет.       «Он откажется от тебя», «БРОСИТ, БРОСИТ, БРОСИТ», «Ничтожный и слабый человек», «ТЫ не нужен даже собственному отцу!».       И когда орет в груди душа, Цзян Чэн старается не слушать, что шепчут голоса. Боль вспыхивает в нем и жжётся огнем. Морально он старается держаться, душевно — все еще разбивается на тысячи осколков.       Светит свет ему во тьме, улыбается!

***

      Цзинь Лин очень шумный, живой, раззадоривающий. Он смеется громко, хохочет до упада. Его смех гасит тьму, прогоняет кошмары, вызывает чувства в груди. И Цзян Чэн просто слушает. Племянник смеется слишком громко. Двое адептов Гусу Лань сидят вежливые, но не отстранённые. Они улыбаются ему, его племяннику, и отвечают на шутки шутками, на каверзы — новыми. И взаимопонимание молодого поколения его удивляет, и он даже не против.       — Молодая госпожа, вы неверно говорите, — Сычжуй смеется, валится на бок от толчка. Его смех веселый, но не слишком громкий.       — Лань Юань прав, Молодая госпожа, вы неверно говорите! — его слова поддерживает еще один голос. А-Лин искрится и весельем, и раздражением. Цзян Чэн не заходит в комнату, стоит поодаль, видя, как веселятся ребята. Показываться им на глаза не хочется.       — Нужно говорить «Да, мой господин»! — хором произносят ребята и смеются сильнее. Пристань Лотоса от этого веселья наполняется жизнью. И порождает это веселье в Цзян Чэне мысли о прошлом и настоящем. Ему нравится смех. Нравится, что его дом наполнен теплом, пусть и не надолго.

***

      Ночная охота выветривает все мысли. Остается только ощущение жизни, ощущение опасности, и бьется сердце в пятках, несущих его вперед. В темноте сверкает кольцо, просится выпустить силу. И гремит в небе гром и молния. Цзыдянь вторит, скалится мелкими разрядами. Адепты идут за ним, говорят тихо, шепчут. В темноте слишком громко, он шипит… Замолкает время, мир, ветер. Цзян Чэн останавливается, осматривается. Рука тянется к амулетам и мечу. Ничего не происходит. Тишина нерушимая, плотная как завеса, и мир остается в коробке, не слышно даже шороха.       — Глава, мы не выявили никаких признаков темной энергии… — Договорить один из старших адептов попросту не успевает. Вспыхивает пурпуром и темнотой кольцо, взвизгивает, устремляясь вниз плетью. Земля дрожит, основательно и громко. В темноте видно, как танцуют молнии: фиолетовые, белые, лиловые и голубые. Рык расходится дрожью. Рык, голодный и злой, разливается со всех сторон, и тьма прилипает к деревьям ошметками и облаками, и в ней, в темноте между деревьев, красными и желтыми глазами смотрят монстры.       Адепты забеспокоились, разошлись их голоса гулом, и запахло страхом и предвкушением. Тьма застыла на месте, остались недвижимы глаза, и затихла реальность. Всего на секунду.       Стрела просвистела громко, изогнулась древком и, мазнув хвостом, упала во тьму. И взвыла тьма тысячей голосов и криком, жутким шепотом распался мир. И монстры взвыли на луну и людей, и загрохотала тогда земля по-настоящему, забеспокоилась. И разразилась буря.       Яогуай, демоны-оборотни, без лица и формы, без ипостаси и постоянства, мертвые животные, люди, боги. Ваньинь оглянулся, но люди рассыпались в стороны, и это было ошибкой. Злость захлестнула его. Запела плеть в воздухе, и монстры завыли, их перетекающие морды были безобразны и безлики. Огромные клыки блестели от света в темноте. Цзян Чэн в ответ так же оскалился и, прыгнув так высоко как мог, ударил Цзыдянем. Битва началась, и взывала и закричала тогда плеть, разошлась страстью и предвкушением. Адепты не застыли на месте, запели чужие клинки призывной битвой. И заблестела черная кровь в воздухе, и запахло гнилью и тьмой.       Монстры были огромными, волкоподобными, но выше и мощнее в лапах и холке. Твердое тело, с прижатой мордой к земле, блестело глазами красными, и скалились монстры, сипели. От них воняло мертвечиной и гнилью, и рык их отдавался в душе страхом. Цзян Чэн не поддался, рычали на него монстры пострашнее. Саньду лег в руке и тоже блеснул призывно, засвистел в воздухе и засмеялся.       — Как же хлопотно, — пожаловался один из адептов, и его голос потонул в крике. Острые как лезвия клыки впились в его руку, и брызнуло, и засверкало алое облако. И осталась от человека пустота и кровавая лужа. Монстры зашипели подобно кошкам, их было больше двух дюжин. Ваньинь не стал ждать и ударил, раз, второй, третий. Забились, закружили хороводом оборотни, и оскалились, и самый страшный враг их — глава Ордена — зашипел. Лезвие меча мелькнуло в серебристом свете луны ослепительной вспышкой. Загрохотало и завыло в битве. Острые клыки почти касались его кожи, но Цзян Чэн был проворен, гибок и натренирован. Увернувшись от клыков, он отшатнулся, почти упал, но проскользнув под прыгнувшим монстром, все же встал на ноги. Мертвые туши пяти или семи монстров валялись чуть поодаль, черная кровь пачкала черную землю. Цзыдянь сверкал, бился и истекал громом и молниями, и обрушивал гнев хозяина на существ, пытающихся отнять его жизнь.       Кажется, битва длилась долго, или нет, времени, как такового, не существовало в момент битвы. Были горькие и тяжелые вдохи, и мелькающая сталь меча, острые желтоватые когти рядом с телом, и так много еще всего, что было бы присуще этому моменту. Он не ощущал времени, рядом слышал крики и тяжелое дыхание своих адептов. Кровь лилась из разодранной, поцарапанной руки, когти задели также и правую ногу. Тело болело, от синяков и ушибов. Во рту чувствовался явный привкус крови.       — Глава, — его оглушил чужой крик. Цзян Чэн обернулся, ощутив тьму позади себя, и запах смерти. Огромный волкоподобный монстр стоял за спиной, он был больше тех, что валялись вокруг, и два разноцветных глаза моргнули, и пыхнуло жаром и гнилью из пасти. Оскалился монстр, оскалился и зарычал, призывая к битве, и был таков.       Саньду всполошился в его руках, черная кровь окрашивала его остриё и лезвие, Цзыдянь свистел и пел в крике и ужасе ночи. Цзян Чэн не стал убегать или отворачиваться, развернулся полностью и посмотрел в чужие глаза своего врага. В глазах чудища не было ни жизни, ни понимания, ничего, кроме тьмы, такой знакомой и стылой. Меч свистнул в воздухе, и Цзян Чэн ударил, со всей силы, какой мог, зарычало и захрипело чудовище, вздыбило черную шерсть и раскрыло пасть, чтобы щелкнуть зубами в жалком миллиметре от его тела. Времени думать все равно не было, Цзян Чэн, подгоняемый инстинктами и озорством битвы, с горячечной потребностью кинулся вперед, и скользнуло острие по морде, и взвыло тогда чудовище, взывала тогда луна. Осела тьма и запахла льдом и переливчатой трелью. Ослабленное тело мало поддавалось доводам мозга, но глава Ордена стоял упорно и твердо, пока не сделал шаг, пытаясь отступить назад, проскользнул по мокрой от крови и росы земле и ощутил, как начал заваливаться на бок. Яогуай, кажется, этого и ждал — бросился вперед. Мгновение только опередило монстра. Чужой меч пронзил огромную шею, и запачкалась белоснежная ткань и стала черной. Свет луны был насмешливым и предрекающим.       — Лань Сичэнь, — пробормотал Цзян Чэн, прежде чем ощутить, как подкралась тьма, в который раз за много недель, и накрыла его лицо своей ладонью. И погас тогда свет, и погас тогда звездный луч.

***

      Серая безжизненная пустошь была разрушенной, извороченной, и таилась тьмой и пылью. Вокруг было тихо, странно спокойно и даже сонно, стелился туман по земле и был легким и плотным. Ни зги не было видно вокруг, камни только остовами и черными тенями в бело-сером мареве казались. Извороченные и переломанные ветви деревьев были черными стражами, тянули костистые руки к небу — бархату черному и рвали его когтями. Он шагал много и долго. Серость была безлика. Туман был тих.       Ваньинь просто шагал вперед, ступал тихо, но быстро. В воздухе стыло непонимание, и кралась, кажется, тьма позади, но ее не было видно, и крошилась реальность и… Осел в один миг туман, распластался по земле и, казалось, порвался клочьями и поредел. Ветер засвистел. Запел мелодией, и ушла серость, осыпалась как проломанная стена… За стеной стелилось зеленое поле, нагретое солнцем, пахнущее летом и жизнью. Ваньинь шагнул без раздумий и провалился в небо.       Воспоминания были размыты и горячи. Они тлели углями и пропадали в глубине моря. Цвела трава зеленью, пахла медом и землей. Ветер трепал листву и волосы, грело солнце успокаивающе и горячо. Ваньинь не открывал глаза, лежа в мягкой густой траве, и не пытался встать. На душе было спокойно и тихо. Пели птицы и шелестела листва, вторила всему громкая переливчатая песня стрекочущих кузнечиков. Спокойствие разливалось по коже, гладило мягко и спокойно. Цзян Чэн не пытался выбраться из марева своего воспоминания или, может, просто желания. Оставался на месте и улыбался. Было спокойно. Ни тревог, ни забот.       — Ваньинь? — голос был знакомый, был кошмаром наяву, самым несбыточным желанием. Цзян Чэн не открыл глаз, остался лежать спокойно и пытаясь не выдать себя. В груди обрывалось и билось встревоженное сердце.       — Ваньинь, — его позвали еще раз, тише, спокойнее. Цзян Чэн нахмурился. Не пытался поверить ни себе, ни миру вокруг. Тише не стало, ветер зашуршал только немного громче и подбросил потоки ввысь к небу.       — Папа, что ты… Цзян Чэн? — появившейся второй голос был реалистично невозможным. Оборвалось сердце окончательно, и открыл глаза Цзян Чэн. Смотреть на чужие лица было сложно, слепил день глаза, и встревоженно билось в груди душа. Напротив него стоял Цзян Фэнмянь, его отец, бывший глава Ордена, и рядом, улыбаясь спокойно и умиротворенно стояла сестра. Цзян Чэн подскочил, подобрался и не смог сдвинуться с места. Не смог поверить.       — Сестра? — вздохнул и не вдохнул. Разорвало глотку болью крика, который чуть не сорвался с его губ. — Сестра, ты тут, ты правда тут?       Яньли улыбалась. Спокойствие разливалось в воздухе как молоко, как звезды на небе, и было так же нерушимо. Цзян Чэн ощутил свое тело и бросился к ней. Не к мужчине, что стоял рядом с ней. Нет. На него он не смотрел и не мог заставить себя посмотреть. Обнимать сестру оказалось до смешного хорошо. Он чувствовал исходящий от нее аромат спокойствия и любви. От нее всегда так пахло, она была его защитницей, она была его опорой. Он улыбнулся, как мог, разломал свою улыбку, некрасиво, но не ломано улыбнуться не получилось. Загорчило во вздохе невысказанным чувством опустошения, смерти, и слов, повисших между ними.       — Я… Я… Я такой плохой воспитатель, — он засмеялся надрывно и грустно. И слова произнес не те. Какое вообще кому дело до его слов? Но Яньли все поняла, и даже невысказанные, повисшие в воздухе фразы. Сестра улыбнулась, потрепала по волосам. Заполнило сердце тоской и счастьем.       — Неправда, ты прекрасно справлялся, — ее мягкий голос не пытался его убедить, но она была спокойна, и это многое значило. Больно стало душе, загорелось, заскрипело и рассыпалось сотней искорок, лиловых и черных.       — Цзян Чэн, …— Ваньинь обернулся. Встречаться глазами с отцом не хотелось, и он избегал его взгляда и намеренно не замечал. Впились в сердце тысячи ледяных игл, и засвербело на душе. Он не смог ничего ответить, поджал губы и опустил взгляд в землю, Яньли вздохнула, с надрывом, но ничего не поменялось. Повисла тишина, неуютная и горячая. Повисла так же, как много лет назад.       — Глава Ордена, — Цзян Чэн отпустил сестру и прогнулся в спине, и сложил руки в приветствии. Назвать отца отцом не вышло. Слишком много всего между ними. Особенно непонимания и времени, горького как пепел, и тяжелого как камень.       Почему, когда он был ребенком, он, так отчаянно желавший отцовской улыбки и похвалы, не получал ничего? Кажется, Фэнмянь отворачивался от него слишком много раз, чтобы это не смогло не оставить шрама на душе. Ему до сих пор было плохо и грустно, и раскалывалось сердце от этих мыслей. Его всегда заменяли на Вэй Ина, и это ранило слишком сильно, рубцы зарастали, становились тьмой и злостью, тьма много пела песен. Цзян Чэн не знал отца и не видел в нем ничего, кроме боли.       Секундой позже ворвалась в момент и Юй Цзыюань, порывисто и горячо. Она полыхнула пурпуром и жаром огня. Ваньинь не шелохнулся, ощутил только горячечную потребность в слезах и плаче. Но не заплакал, проглотил горький комок и остался стоять и смотреть.       — Ваньинь, сын, — она прижала его к себе и заплакала, от чувства бессилия и непонимания. Солнце вспыхнуло. Потянуло застарелой болью и отрешённостью. Фэнмянь наблюдал за сыном и понимал. Он видел и слышал все, знал. Но ощущение бессилия и боли были потрясением. Сердце колотилось, как подстреленное и болело, как прожжённое. Смотреть на сына, дорого человека, и получать отрешенность и лед было до противного больно и понятно, закономерно. Он замер, опустил свой взгляд в пол. Юй Цзыюань ему много раз говорила, что так будет. Ребенку, их ребенку, был нужен отец, не глава Ордена, не просто наблюдатель, а именно отец.       Ветер зашелестел. Тихо, напевом и нотным переливом. Ветер успокаивал, укачивал и гладил по спине.       Цзян Чэн оторвался от материнского плеча и, слушая ее мягкий голос, был счастлив. Отец был рядом, он слегка улыбался ему, и было тепло… Но во взгляде Фэнмяня таилось что-то. Ваньинь не хотел подходить к нему. Зачем и с чего бы? Но дёрнулось сердце и оборвалось, когда он понял. Он не шел, плелся и еле преступал с ноги на ногу, и пытался успокоиться.       — Цзян Чэн, я рад что с тобой все хорошо, — взволнованно проговорил Фэнмянь.       — Спасибо… отец, — пробормотал Цзян Чэн и опустил голову. Было больно, обидно до жути. И чувствовал он только страшную потребность в чем-то… Да не высказывал ни слова, и осталось это чувство в груди огнем.       За что он его благодарил? Цзян Чэн не знал собственных мотивов, но ему просто нужно было это ощущение. Даже не разговор по душам, просто пара слов… И ощущение теплоты усилилось в разы, особенно когда его заключил в объятия отец, как в последний раз, спеша на помощь жене, он обнял его и Вэй Ина.       — Я люблю тебя, сын, мы все тебя очень любим, — прошептал Фэнмянь, и покатились по его щекам такие странные и горячие слезы. Его слезы были подобны исцелению, его слезы были доказательством. И через пару мгновений он был попросту заключен в кокон, и рук, и слез. И слезы эти были счастьем.       И запел мир, запел звонким переливом… И пропал остов тьмой и светом. Осел счастьем и желанием жить. Фрагменты складывались в мозаику, мозаика строила картину.

***

      В небе пело, и крошилось время. Цзян Чэн наблюдал за временем и за собой. Он тот, что летел и парил в воздухе, был невидим и легок, а тот, другой он находился внизу и смотрел страшными помертвевшими глазами. Он, окутанный злобой и завернутый в кокон тьмы, был прекрасен в своем ужасе. Земля была черной и грязной, смоченной кровью и усеянной трупами, тропинка из трупов, дорога из костей, мир из пепла. Ваньинь ничего не делал, просто висел и ощущал пустоту в себе и под собой, пустота не была тотальной, и глухой, она была странной, она была сшитой. Когда рухнул вниз, он испустил лишь испуганный вздох, не ощутив ничего предвещающего это. Полет вниз не длился слишком долго, он просто приземлился на землю и встал на ноги. В груди быстро и четко отбивало ритм сердце, не испуганно, странно спокойно… Цзян Чэн взглянул на себя и в себя. В глубине его зрачков тянулась тонкая переливчатая нить, и звенела она, и истекала искрами и жаром. Они двое, — одно целое, — смотрели друг на друга. Не испускали ни вздохов, ни каких-либо других звуков. Проваливались и падали ниже. В глубине зрачков друг друга была тьма, в глубине зрачков были воспоминания. Воспоминания были разными: грустными и счастливыми, горькими, страшными, жуткими и даже веселыми. Воспоминания были подобны метеоритному дождю.       Тьма клокотала, вибрировала, и голос — гул ее звуков, взмывал ввысь. Тьма была непроглядной и свободной, она пахла терпко и злостью пряно, тянуло травами и спокойствием. Тьма всегда была ласкова. И даже сейчас улыбалась ему. Тьма имела тысячи лиц и предназначений. Тьма не была смертью, смертью всегда был свет. Цзян Чэн смотрел на себя. Того дурака, малодушного ребенка, который дарил свое время тьме. Тьма улыбалась слишком притягательно. Тьма была велика и велика.       Тьма жила в Ваньине, давняя подруга, он уже и не помнил ее. Она таилась спрятанная за тысячами дверей и запертая на тысячи замков, была всегда. Зрела в нем, подобно плодоносному древу, капала ядовитым соком. Иногда она, приходившая в его сны, украдкой была его сестрой и собеседницей, тогда сны были кошмарами. Он, кажется, был опрометчив. Тьма не разговаривала с ним по душам. Но дарила много всего. Он даже старался гнать ее прочь, клялся, что убьет, развеет. Говорил и смеялся и оставался ни с чем, не было даже пепла.       И даже сейчас тьма была в нем. Запертая и растащенная на тысячи осколков, рассыпанных по полу, она была в нем и не была уничтожена. Цзян Чэн, два Цзян Чэна протянули руки, синхронно. Тьма захохотала и загрохотала, когда коснулись ее две пары рук. И осела дождем на коже, и осела снегом на ресницах, изморозью в костях, болью в сердце, и зацвела в душе.       Цзян Чэн посмотрел на себя и улыбнулся, криво и перекошено, и больно. Забилось о ребра сердце, забилась и закружила, задрожала реальность. Переполненная и злая. Тьма грохотала вокруг, тьма бушевала и танцевала на его костях. Как и раньше, и не гнал ее ветер, пел и успокаивал ее ветер.       — Я — твоя часть, ты — моя. Мы — одно целое, — прошептал двойник. И коснулся его, руками холодными и мертвыми, и распался в прах. Прах закружился вихрем и осел на коже тысячей черных точек, тысячей капель крови и звездами в небе тоже осел.       Ваньинь открыл глаза как ото сна. Было светло и чисто. Спокойно. Ощущение целостности заполняло его сердце и душу. Тьма засмеялась, подошла ближе и стала рядом. Не попыталась его схватить, просто осталась стоять. Тьма жила в нем много времени и осталась его частью. Тьма была приветлива. Тьма всегда была частью света.       Тьма была его подругой. Тьма была всегда.

***

      Цзян Чэн открыл глаза. Открыл глаза человеком. Собранным, но все еще сломанным.       — Глава Ордена Цзян, с вами все хорошо? — его пробуждение встречал голос Лань Хуаня. И было это неожиданно и хорошо.       — Все хорошо, надеюсь и вы не пострадали, — мысли путаные, но легкие, Цзян Чэн остается лежать на месте. Ощущение пустоты заняло другое лёгкое чувство, и он просто свыкается с ним. Старался его не касаться, страшно и горько, больно немного. Но светло.       — Со мной тоже все хорошо. Ох. Я ведь забыл вас поприветствовать. Доброе утро! — это не было невежливо. Ваньинь тихо хохотнул, но на пожелание ответил только кивком. Смешок вышел однозначным и веселым.       — Что вас привело в Орден Юньмэн Цзян? — все же спросил Цзян Чэн и захотел ударить себя по рукам и губам. Утро звенело легкостью, и мягко стелило время, и дарило оно спокойствие и жизнь. Цзян Чэн, кажется, просыпался.       — Это долгая история, — Лань Хуань улыбнулся легко и свободно. — Я рад, что с вами все хорошо, и вы не пострадали слишком сильно.       — Все благодаря вам.       Диалог бессмысленный и пустой, в никуда. Словами путаными и чувствами комком. Утро было ярко и светло. Время, кажется, медлило бежать вперед и искрило радостью и жизнью.       Цзян Чэн улыбнулся с нежностью, которой не улыбался так давно… Сичэнь засматривался на это зрелище, сердце его пропустило удар и даже два, и вспыхнуло сердце красным огнём, не слишком сильно и не страшно. Время, и правда, шло слишком быстро, оно тянулось ввысь ниткой и дождем. Но время никогда не было чертой, которую можно было полюбить. Время было всегда, оно никогда не было лёгким, но всегда оставалось важным. Цзян Чэн тоже не был константой, но был просто, и это радовало. Просто его существование было важно.       Багаж их жизней действительно был огромен и таил в себе не только боль, но и другие чувства, как благодарность, страх и многое другое. Лань Хуань многое замечал и иногда был довольно слеп, что касалось его. Не сейчас, в прошлом. Сейчас он просто оставался рядом с Ваньинем и был наблюдателем, другом, не больше и не меньше. Он не ловил плотоядных или призывных взглядов Ваньиня, и это радовало. На него никто не давил. Время все еще шло, шоркая, и раскидывало тут и там препятствия, и прописывая судьбу. Время жгло костры и сеяло пепел и угли костров.       Так заканчивалась весна и начиналось лето. Так начинался мир, так заканчивалась ночь.

***

      Лето было в меру жаркое, но все же искристое и счастливое. Ваньинь иногда был гостем Облачных Глубин, иногда принимал гостей в Пристани Лотоса. Не слишком частые встречи были все же очень приятны ему. Сладостны, дарили эмоции, и часть его души все еще не зажившая, но не кровоточившая больше, не болела так сильно. Его эмоции не стали более открытыми, и норов не переменился. Цзинь Лин иногда был готов взвыть от наставлений дяди и пуститься во все тяжкие бродячим заклинателем. Дядя его не жалел.       — Я больше не могу, — практически взвыл А-Лин, не имея возможности держать меч: дрожали руки, пальцы и вообще чувствовал он себя на редкость дерьмово. Цзыдянь искрился в руках Цзян Чэна. Тот не улыбался, но кажется, все же был доволен.       — Ладно, на этом сегодня закончим, — Цзян Чэн вернул Цзыдянь форму кольца. И подойдя ближе, потрепал племянника по голове. Все же, с того момента, как он упал в Облачных Глубинах от раздрая собственной души и тела, он стал несколько мягче. — Молодец, А-Лин.       Цзинь Лин улыбнулся, искристо и счастливо, так же как и Яньли…

***

      Цзян Чэн чувствовал себя странно, не в том смысле, что ему было плохо или хорошо. Просто спокойствие, даримое его душе, было пусть и не ново, но очень настораживающее. Он общался с Лань Хуанем, переписывался, и так они проводили довольно много времени вместе. Но не двигалась прозрачная стрелка весов чувств. Цзян Чэн не противился, не мог. Его понимание было странно простым, в том смысле, что он не хотел его тревожить, навязываться, бросаться в омут с головой, с новой силой тонуть и терять себя. Сейчас боли не было, так что Ваньиню казалось, что даже если его отвергнут, он не будет сильно страдать, сердце от этих предположений болело, но билось монотонно и упрямо и не обрастало ни хрусталем, ни камнем. По крайней мере у него появится друг, друг — это хорошо, друг — поддержка, опора… предательство. Предательство горчило на губах кровью и смертью.       Но согревалась душа от света, даримого и спокойного, нерушимого и монотонного. Свет был не тем огнем, что хотелось чувствовать, но Ваньинь не противился даже тогда, не пытался разжигать свет. Но для того, чтобы оставаться хоть чем-то в жизни человека дорогого ему, он был готов отказаться от своих чувств. Несусветная глупость, он тихо засмеялся, в тишине и темноте души и мыслей. Но ничего не сделал больше, коснулся пальцами своего лица, стирая с щек не слезы — влагу дождя. Засмеялся и, кажется, принял тот факт, что стать кем-то дорогим не выйдет, принял и вознес в основу. Стало намного легче. Больнее, но легче.       — Самое верное решение — это не принимать решения, —такие слова однажды сказал ему странствующий заклинатель, и он запомнил их надолго. Но без решений жизнь не могла двигаться дальше. Он двигал ее сам и выбирал путь своей жизни игрой в шарады и прятки.       Лань Хуань обещал прибыть в Пристань Лотоса в скором времени, он не указал точной даты в письме. Цзян Чэн не волновался. Он не мог больше волноваться о чем-то, то было бы глупо. Жил как мог, как раньше. Сердце все еще билось в ритме страха и предвкушения, но он всеми силами уверял себя, что ничего страшного в том, что они останутся друзьями, не станет. Времени, что они были друзьями, было достаточно, чтобы понять и принять. Принимать было сложнее, чем понимать. Ваньинь был непреклонен и ковал свою броню для сердца и души, и улыбался не криво и безжизненно, а легко и свободно, так, как улыбался Вэй Ину. Так, как улыбался другу. Кажется, тьма хохотнула в груди и полоснула когтями по костям.

***

      Лань Сичэнь не был против встреч с главой Ордена Цзян, он чувствовал, как менялось к нему отношение. С того самого дня. От непреклонности, страха и недоверия они перешли к более дружескому отношению, их дружба не горела ярким пламенем, но была обоюдной и вызывала легкость. Она цвела лотосами и сиренью, она пахла свободой и ветром. Ваньинь не был против и не старался двигаться дальше, оставался на месте, непреклонный и живой, заставляющий думать больше. Это было странно. Беспокойно. Горели секундами в его голове, кострами можжевеловыми мысли, и непониманием стелилась река. Ваньинь, кажется, остывал к нему, и это ощущение не принесло ничего, кроме яркого желания все вернуть. Костер чужой души влек мотылька светом, влек путника водой, влек птицу небом. Хотя и собственные чувства все еще были до странного непонятными, невнятными. Разодранные в клочья и перекликающиеся на периферии чувства, горели искрами и оставались спрятанными в камень. Бились чувства игрушками, и выползали на свет чувства, когда земля тряслась и лихорадилась. Когда понимание приходило и давало свою руку.       Понимание объятиями сдавливало грудь. Лань Хуань был озадачен и удивлен. Понимание оказалось огромным кладезем чувств. Чувства были разными.

***

      В том, что прибыли адепты и почтенный глава Ордена Гусу Лань, ему доложили, когда Ваньинь в очередной раз вчитывался в письма в своих руках. В письмах не было ничего, кроме каллиграфичного почерка и тысячи бессмысленных и пустых фраз. В Ордене гостила еще парочка посетителей, а также глава Ордена Не. Не Хуайсан, прозванный Незнайкой, был все так же легок на подъем и дружелюбен к нему, как и раньше. Разве что чуть более эксцентричен стал и висел на нем раза в три чаще. Раньше еще был и Вэй Ин, он-то и перетягивал внимание Хуайсана.       Глава Ордена и адепты Гусу прибыли точно в срок. Цзян Чэн ожидал их, стоя на пристани, рядом стояли старшие адепты и тихо перешептывались. Ближе всего к нему стояли Не Хуайсан и Цзинь Лин. Все же не поприветствовать делегацию одного из великих орденов — проявить неуважение. Неуважение было порицаемо и предсказуемо.       Белые одежды, вышколенные стойки, приятная глазу картинка. Строгость оков на запястьях, туманный взор.       Мир трещит по швам, когда воздух электризуется. Молниями и кровью трещит, поет, тянет нить мира. Он просто смотрит в глаза Лань Сичэня, в груди больно сердце бьётся, заходится стуком и страхом. Страх вспыхивает в нем подобно костру, летнему пожару.       Время осело пылью и горячим огнем, в его груди и на его губах. Зачесались губы и руки, и кровь по венам лавой расползлась, зашипела, прожгла шелковую грань. Цзян Чэн не знал что делать, мысли путались и прятались, и ковала его душу любовь, ковала пока горячо. На помощь пришел Не Хуайсан, повисший на его руке, и пропал мир горяченного наэлектризованного чувства. Осело на сердце болью, не сильной, но горькой. Горчило не от отвращения, горчило от собственной дурной натуры, натуру не изменить, остов человека не меняется со временем, растет и крепчает, но не меняется. Душа, кажется, барахталась в воде, захлебывалась и просила утопить, просила, умоляла сердце, и доводы мыслей в пустоте сыпались листвой желтой и огненной. Ваньинь натянул на губы улыбку, ту, что припасал для друзей, ту, что дарил так давно, и вымел из глаз чувства, так, как делал это много раз раньше. Так, как не делал этого давно.       — Глава Ордена Лань, — Цзян Чэн поклонился, за ним склонились все остальные. Склонялся он напряженно и улыбался так же. Тянул губы нитками и клялся себе в дружелюбии. Клялся и клял себя.       — Глава Ордена Цзян, глава Ордена Не, господин Цзинь, добрый день, — Лань Сичэнь, уже ступивший на деревянный причал, улыбнулся искристо и дружелюбно. Разметал ветер дорогую белоснежную одежду, встрепенул длинные волосы, блеснувшие черным озером на свету, и взмыли края белоснежной ленты на лбу. Но промелькнуло в глубине зрачков невнятное и нераспознанное чувство и скрылось за вуалью его улыбки. Улыбка жгла каленым железом и рвала ядом. Яд был подобен любви.       Цзян Чэн поймал его взгляд еще раз, и по спине огнем прошел дождь, и по сердцу резануло горько и сладко. Захохотало в душе, запело и забилось сердце, что уговаривала душа прекратить… Не вышло.

***

      Горько и сладко жгло грудную клетку, клетка плавилась костями и пылью, стеклом. Цзян Чэн не был дураком. Совсем не был. Но и другие тоже не были дураками и слепцами. От того нервное напряжение между ними и Лань Сичэнем росло. Росло огнем в жаровне и огромным комом льда на склоне вершины горы. Ваньинь старался быть спокойным. Он говорил, не сбивался даже, но старался и не смотреть. Хотя пальцы дрожали. Страшно. Горячо. Он горел со своими чувствами в печи и плавился, подобно снегу на солнце. Неправильно.       Ладно, вся лава чувств была кашей. Он не мог расположить свои чувства по полочкам и не мог охарактеризовать их каким-то одним словом. Слов все равно не находилось, ни подходящих, ни каких-либо еще. Слова были не нужны. Лань Хуань был эпицентром его бури, и это было страшно, крутило в животе ветром, пело бурей, цвело светом молнии. Все равно очень страшно. Он старался держать себя в узде и вязал на запястьях узлы, клал на грудь свою камни и даже сыпал горький пепел по плечам. Не выходило закрыться, душа нараспашку, душа напоказ… Он же так старался быть просто другом. Какой к черту друг? Сердце неистовствовало и рвалось в небо, холодной водой весенней реки и горячим нутром звездной пыли.       — Цзян-сюн, а почему на тебя так глава Ордена Лань смотрит, — ни капельки не учтиво спросил Не Хуайсан, оборвалось сердце. Цзян Чэн дернул губами, не зная что и сказать. Дрогнули мускулы, и выражение его лица стало практически прежним. Дрогнули губы Лань Хуаня, когда он смотрел на него. Дрогнуло его сердце, когда он смотрел на чужую руку. Сметала душа все преграды и замки, стены, рвы и даже миры.       — Просто глава Ордена Лань помог моему дяде, — Цзинь Лин был спасителем. Ваньинь кивнул и пошел быстрее, стараясь ускользнуть от взглядов и мира. Стараясь ускользнуть от себя. Бегство от себя — глупая затея.       Лань Хуань не смеялся, когда смотрел за изменчивыми эмоциями Цзян Чэна, его глаза были притягательными и до этого момента. Звезды в небе, дождь в лиловой роще сирени. Но сегодня он просто ощущал, как покалывало кончики пальцев, кололо их знатно, не больно, но горячо. Кое-что его немного раздражало — появление рядом с Ваньинем Хуайсана. Тот был громким, каким и раньше, и висел на Цзян Чэне, тоже как и раньше. И это раздражало и дробило его душу и нервы. Ему не хватало строгости брата. Колыхнулось сердце, затрепыхалось болью застарелой и гнойной. Лань Сичэнь пропадал в человеке и тонул в себе.       День прошел плодотворно и до одури странно, Лань Хуань смотрел, Цзян Чэн избегал взглядов. И горел огонь, горел и жегся. Сыпался мир звездами и пылью, хрусталем. Падала на плечи вуаль из тумана и огня, солнечного света и цветочного поля.

***

      Ночь была тихая, теплая, пахшая лотосами, водой и звездам, звезды сверкали алмазами на шелковом иссиня-черном полотне. Звезды зрели бутонами вишни и персика. Пристань Лотоса славилась своими вечерами, когда закат окрашивал воду в кровь и вино, но луна была не хуже, она серебрила мир, кралась светом и снегом. Кралась льдом и свежестью. Ваньинь сидел в одной из множества беседок, расположенных во внутреннем дворе Пристани Лотоса, резная, не вычурная, похожая на те, что стояли здесь до большого пепелища войны. Его покои находились отсюда довольно близко, как и покои гостей и племянника. Но ближе всех всегда были покои Лань Хуаня, он был единственным обитателем тех покоев, он был единственным, кто занимал его мысли.       — Цзян Чэн, — его позвал голос. Лань Хуань не прятался и не крался, но оказался рядом незаметно и неожиданно. Ваньинь ощутил дрожь, прошедшую по коже и рукам, в кости тысячами игл впились эти чувства, осели льдом и огнем и взорвались непониманием. В горле мигом пересохло, и стало странно до одури, страх был огромным и тучей висел над ним. Нет, эти чувства были в нем всегда, но вырывались из него редко; прятанные и потаённые, они оставались заперты в самых потаённых уголках его души. Его чувства были подобны грозовому морю, изменчивой погодой, были всегда цветами его смерти.       — Что ты здесь делаешь? — устало спросил его Ваньинь, опуская голову. Было горячо и страшно одновременно, жглось сердце, билось больно. Расходилась молния в теле, горчила невысказанностью, горчила чувствами, горчила просто потому, что.       — Искал тебя, — его слова были желанными. Да, именно желанными, и он не хотел знать для чего. Хотя, прояснить всю ситуацию следовало давно, давно расставить по полочками слова и мысли, признания в топку… признания в сердце огнем. Страдать не хотелось больше, а жить в неведении и мечтах было неправильно… Несправедливо по отношению к себе. Несправедливость его затянулась и так слишком надолго.       — Зачем? — закономерно и клишировано спросил, и не смог оторвать взгляда, когда посмотрел в чужие глаза. Нет, там не было ничего жгучего, но он просто потонул в его глазах. И захлебнулся собой и своими чувствами. Он потонул в чужой душе, необъятной и глубокой.       — Давно было пора ответить на твое признание, — Лань Сичэнь был предсказуем. Цзян Чэн напрягся, и захотелось выпить вина… А сердце билось в ужасе и предвкушении, и душа царапала грудную клетку изнутри, просила отпустить на миг, просилась вырваться на волю, как волк на прогулке. Он хотел его заткнуть, руками, или губами, чем угодно. Он уже не хотел ничего знать, возможно даже, он мог бы закрыть свои уши, но идти навстречу своей судьбе было правильным решением. Наверняка единственно верным решением. Идти навстречу судьбе было сложно, не двинулась дорога под ногами, трещала только, звала.       — Прими, пожалуйста, это, — секунды длились, тянулись и сыпались песком и взвывали тысячей голосов. И шумел ветер, звенела луна серебряным колокольчиком. В его руки упала прохладная лента, белоснежная с узором облаков, и пошатнулся и мир, и его душа, пошатнулось небо. Замер мир и стал недвижим и мертв. Возродился на миг, чтобы не умереть больше никогда… Чтобы взорваться чувствами. Чтобы оказаться мигом в мире и осесть воспоминанием, далеким и сладким.       — Это… я же ведь правильно помню ее значение, — чуть более взволнованно прошептал Цзян Чэн, ощущая, как дрожат руки и сердце в груди. Лань Сичэнь, стоявший рядом с ним, улыбнулся и просто кивнул в ответ. Кивка было недостаточно.       Ваньинь с испугу подорвался на ноги и, не веря ни себе, ни своим чувствам, просто прижался к чужим губам, пытаясь удостоверить момент, пытаясь поймать фальшь, пытаясь спастись. Прикосновение губ просто длилось, невнятное, но яркое касание осталось ожогом, и когда Цзян Чэн отпрянул и попытался отшатнуться, к его губам с новой силой прижался чужой рот. И потонула реальность в хмельном счастье. Потонула душа в чужой, и пробило клетку из стёкла и пепла сердце.

***

      Их встречи — смесь горькой реальности и счастья, такого же горького, но оседающего второпях поцелуями на губах. Реальность крошится между ними и чувствами. Чувства горят кострами и пляшут чертовым калейдоскопом картинок. Цзян Чэн нетерпеливый, порывистый, горячий; требующий всего за минуту, требующий больше, чем хочет получить. И получает: в горячечных темных закутках, в ночном небе, в сонной реальности, укрытой туманом и чужими губами. Он получает поцелуи. Сладость их не бережет душу, корежит и ломает устои вбитые со взрослением. Все ломается под его пальцами и его чувствами. Но на чувства дается ответ, сладостный и сонный, но ответ. На вопросы, на поцелуи, на все на свете. И счастье, как оно есть, искристое маленькое и звездное, оказывается в его руках. Счастье нужно беречь, беречь сложно, но, кажется, все же возможно.       Их поцелуи были неторопливыми, чувственными и жаркими. Ваньинь не наседал, но большей части встреч был инициатором. Ему иногда хотелось тишины и покоя. Покой приходил легко и тянул на его плечи туманность шелковистую. Лань Хуань не казался человеком порывистым или горячим, но был таков. Лилось из него пламя и звездная пыль, и целовал он горячо и иногда властно.       И встречи их были все же мельчайшими осколками летних дней и осенних листьев. Их поцелуи оседали на душе мельчайшим крошевом из серебристой пыли. Их поцелуи вели их сквозь чувства, дальше и глубже в самую суть, в мир полный противоречий и жизненных горестей. Горестей, что они чувствовали всю свою жизнь.

***

      Листва сыпалась красным и оранжевым, одевался мир в прохладу, и пряталось солнце быстрее и глубже под землю. Пристань Лотоса цвела осенью, пряталась прохладой утра, призрачным туманом. Прятались и отцветали лотосы, и корчилась под ногами промерзлая земля. Но в душе царило лето, лето было громкое и горячее, горячее чужих губ на своих, горячее чужих прикосновений к пояснице. Горячее смысла и любви.       — Ваньинь, — на его плечи легли тяжелые ладони, прикосновение не испугало и не ошарашило. Цзян Чэн с легкой полуулыбкой обернулся к человеку позади. Треснуло горячее воспоминание летнего покоя и затянулось другим чувством.       Осень цвела золотом, кралась прохладой и вдумчивым шепотом на ухо. Осень шептала ветрами и грозами, осень дарила молнии, и свет их отражался в чужих глазах. Лань Хуань просто подмечал это. Гостить в Пристани Лотоса было спокойно и хорошо. И пронзало его душу и сердце, и чувства пламенем чужих чувств, и горел и он тогда. Горели они в костре, и пепелище вокруг цвело весной и осенью. Цвело пряным морским бризом, ветрами вьюжными и прохладой льдинок зимнего леса.       — Сичэнь, — пробормотал Ваньинь, и его шепот отозвался с груди и болью, и тысячей голосов, разнесших его шепот к сердцу. По крови и венам, в самую глубину души. Лань Хуань не был нетерпеливым или недостойным мужем благородных кровей. Но чужой шепот творил с ним слишком много всего. Он горел и пламенем, и стыл ледяной коркой, погруженный в черноту тьмы чужих глаз. Тьма ему не нравилась, ему нравилось чужое солнце, которое он впитывал кожей и губами. Чужое солнце горело вместе с его душой.       — Еще слишком рано, почему ты встал? — Лань Хуань неторопливо провел по чужой щеке кончиками пальцев. Щека была прохладная и гладкая. Цзян Чэн взглянул в его глаза и улыбнулся. Почти по-мальчишечьи, по-детски, показав свою милую сторону и ямочки на щеках. И вспыхнуло или, скорее, полыхнуло в груди солнце разноцветным огнем. И пожрал огонь рассудок и благочестие. Его губы оказались прижаты к чужим, и горячая потребность в груди просто вылилась на него лавовым дождем. И не осталось ничего, кроме горячих чужих губ и прохладного утреннего воздуха вокруг.       Поцелуй вышел слегка торопливым и мокрым. Цзян Чэн пошатнулся, но ухватился сильными руками за Лань Хуаня. Их рост был не сильно различен, так что Сичэню не нужно было слишком сильно наклоняться, его руки сами собой переползли с плеч на шею и поясницу. И вжали чужое тело в свое. Теплая накидка пошла складками, осень была горячее лета, горячее огня.       Цвела в груди страсть цветами роз и лотосов.

***

      Зима, пришедшая вслед за осенью, оседала мягкостью костей, яркостью серебряной луны и прохладой льда. Цзян Чэн не накручивал ни себя, ни других обитателей Пристани Лотоса. Просто очень сильно нервничал, и нервы его искрились молниями и невысказанностью. Чай, стоящий на небольшом столике, дымился горячим паром, и пах чай и лотосами, и летней порой. А атмосфера в комнате меж тем накалялась и белела, не в ярости — в ожидании, нервном, будоражащим. И кровь бурлила краснотой метала. Цзян Чэн ждал лишь одного человека. Заходило солнце, клонилось к горизонту, отбрасывало лучи в стороны и сквозь деревья мечами пронзало ветви. Красился мир во тьму и оседал ожиданием.       Ждать слишком долго не пришлось, а если бы и пришлось, нервы бы главы Ордена Цзян попросту не выдержали, треснули бы порванными веревками и цепями. Обошлось, не треснул ни мир, ни нервы. Отворились тихо двери, и вошел жданный гость, пропахший свежестью снежной, и принес с собой тепло летнего дня. Ваньинь не постарался поздороваться или хоть как-то поприветствовать вошедшего словами. Он просто со скоростью молнии оказался рядом и вжался в чужие губы голодным изнывающим поцелуем, пытаясь восполнить себя. Он пытался не рухнуть в самую глубину своей тьмы, и не рухнул, остался висеть на тонкой паутинке луча, пока не оказался в свете чужого взгляда.       — Я так скучал, — чуть более нежно, чем обычно, прошептал Цзян Чэн, не пытаясь поклониться как раньше. Сейчас они кланялись друг другу на людях и говорили фальшивые речи, вычерченные в их головах с самой юности. Но когда оставались наедине, не было ничего зазорного, чтобы назвать человека по имени, данному при рождении. Не было ничего странного в поцелуях под луной или закутках Облачных Глубин среди пустынных тропок, в беседке пустующего сада Ордена Цзян или в теплой воде источников.       — Ваньинь, я тоже скучал по тебе, — Лань Сичэнь улыбнулся ему мягкой улыбкой и прижался к его макушке, обнимая своей нежностью и силой. Этот визит не был визитом вежливости или долгом службы, он случился лишь потому, что им крайне сильно повезло, и это везение было наградой. И не важно, что всему этому сопутствовали и горечь, и битва, и много всего.       — Слишком долго, я рвался встретить вас после твоего письма, — поделился своими переживанием о нем Цзян Чэн и услышал тихий грудной смешок, и улыбнулся тоже. Они иногда делили постель, но не двигались дальше, но поцелуи были практикой постоянной и необходимой, практически наркотик, лекарство от всех болезней, от мира.       — Я рад что…я сегодня здесь. Мне слишком не хватало тебя, — делиться мыслями сложно. Но Сичэнь говорил пусть и тихо, но уверено, и мягко его слова скользили по коже, и горячий шепот заставлял трепетать душу и проваливаться сердце. Его шепот проходит от уха до шеи, куда он утыкается и целует, оставляя не слишком заметный след. Дрожит под его руками чужое тело, и тянется из уст его стон, протяжностью и сладостью.       — Бесстыдный господин Лань Сичэнь, — тянет слова в усмешке Цзян Чэн, когда от него отстраняются. И тянется руками к чужим волосам, чтобы вжаться губами и получить поцелуй и бесстыдство, отзывчивое и горячее.       — Господин Цзян излишне говорлив, — тоже со смешком отвечает Лань Хуань, в секунду и миг сливаются в калейдоскопы тысячи миров, и губы в поцелуе. Поцелуй выходит горячим и неконтролируемым, он мокрый, бесстыдный и важный. Слова пропадают, остается язык тела, и теряется ткань тяжелой, но теплой накидки с плеч, белоснежная ее вуаль ложится у ног бесформенной кучей.       — Господин Цзян нынче нетерпелив, — говорит Ваньинь, имея в виду именно свое нетерпение, и не нужно намеков, так все ясно. Трещит мир, когда два человека падают на пол и стонут в тишине громко, пытаясь совладать с дыханием и желанием. Желание норовистое как молодая кобыла, лунная ночь не претит союзу, кажется, всем плевать на связь незаконную и мерзкую.       — Господин Цзян просто слишком желанен, — шепчут ему чужие губы, и глаза его чайные смотрят в его душу, и проваливается пол и реальность в горячую расплавленную глубину. Потому как слова больше не рвутся, ибо на их месте вырастают стоны. Темнота поглощает их голоса.       — Хочу тебя, — больше ничего не нужно, и Цзян Чэн не продолжает и ловит своими губами еще один поцелуй, более горячий, и усмехается от своих чувств. Нет ничего лучше чужих губ на своем лице, горящего взгляда в душу и рук неторопливых и действующих. Ханьфу разлетается и тянется с его плеч. Цзян Чэн не противится, снимает ненужную вещь, и сам тянет чужую одежду, в которую закован благородный мужчина. И не может отдавать себе отчета, когда сам касается обнажившейся от его действий шеи, и прикусывает идеально белоснежную кожу, слыша, как срывается с губ тихий вздох; он не против пошалить, такие прикосновения не новинка для них двоих.       Одежда испаряется во всех смыслах. Она тянется в свете желтоватом свечей змеями по телу, скручивается и оказывается ненужной у ног, рядом с двумя людьми. Цзян Чэну плевать, где они находятся, что под спиной прохладный пол, а не мягкая постель, ему важно лишь чужое дыхание и горячие поцелуи, которые неторопливо и нетерпеливо ласкают его кожу. Он руками своими зарывается в чужие волосы и тянет к своему лицу улыбающееся лицо, и светит прищуром возбуждённых глаз в ответ. Нетерпение проходит по костям и жжется внизу живота огнем, и тянется по телу во все стороны, и оказывается пропастью, в которую они летят вместе.       Теряется в ощущениях Лань Сичэнь, не может противостоять себе и своим инстинктам. На теле Ваньиня оказывается все меньше одежды, он не обращает на нее внимания, смотрит голодным взглядом на чужую грудную клетку, на шрам — он блеклый и застарелый. Он не противится себе и целует зажившую кожу по всему периметру, и ощущает, как дрожит чужой голос под его губами, и нетерпение захлестывает его с новой силой.       Цзян Чэн теряет себя, стонет протяжно, громко, и не важно, что могут услышать. Он отдаётся во власть и властью обладает. Их поза перетекает в другую, Лань Сичэнь садится и тянет на себя его тело, и прикосновение кожи бьется током по нервам. Они смотрят в глаза друг друга не более пяти секунд, чтобы выяснить все и продолжить, чтобы снова отдаться во власть. Властвовать не сложно. Ваньинь не пытается, но под его руками ходуном ходит грудная клетка. Горячая кожа кажется шелком, он тороплив и бесстыден. Царапает короткими ногтями шею и получает поцелуи и тесные объятия, перетекающие в нежные проглаживания по спине и шее. Кожа горит огнем.       Тихо и удивленно в поцелуй стонет Сичэнь, когда его губы оказываются в плену зубов, и кровь попадает в поцелуй. Он оказывается диким и необузданным, и поцелуй, и Цзян Чэн, Лань Хуань не пытается противиться. Лента с его лба тоже пропадает и оказывается в руках Цзян Чэна, он сжимает ее в кулаке, потому как даже не замечает ничего. Он отдается со всей страстью своему увлеченному занятию и теряется в своем возбуждении. Кровь кипит, ломает их кости. Ломает все, что было до, нежность летит к чертям, измятая как бутон незабудок. Любовь тянется жаром костра в их душах, любовь тонет в страсти.       Одежда испаряется окончательно, и Ваньинь замирает, смотря на обнажённого бога.       — Твой Нефритовый жезл был высечен из самого большого куска? — нервно произносит Цзян Чэн, ощущая, как дрожит тело, и не может оторвать взгляда от чужой плоти. Лань Хуань идеален во всем и не обделён природой. Его красота не такая холодная как у его брата, он мягче, но, кажется, не уступает младшему ни в чем, Цзян Чэн в растерянности принимает новый поцелуй и ощущает, как улыбается партнер.       — Секреты Облачных Глубин не раскрываются, — в шутке тонет его голос, и Ваньинь улыбается. И касается руками чужой спины, плеч и груди Первого Нефрита, прижимается губами к шее. Его тело горит от неторопливых прикосновений чужих рук и губ. Лань Сичэнь хитер, он дразнит его, не касается так, как хочется, чтобы звезды перед глазами чернотой и ослепительным маревом в голове и гулом в горле. Они исследуют друг друга и не противятся своему желанию. Лань Хуань нетороплив, вдумчив и методичен. Он своей нежностью дробит кости, он своими сладкими речами рушит все устои, своими поцелуями мутит реальность и плавит все что можно, подобно солнцу. Цзян Чэн же — буря, он яростный, он собран из инстинктов, он ломает стены своими действиями, ломает свой хребет и отдается полностью, до самой последней капли, чтобы испариться.       Комната светла, так же как и раньше, и тень в отражении чужих тел движется змеей, срастается, танцует тьма внутри тени, тянет нити. И колыхаются тени, раскрывает рот человек, и стонет настоящий он, и хрипит, понимая свое полное подчинение. Расслабляется, отдается чужим рукам и стонет громко и несдержанно. Все засовы на дверях ломаются и крошатся в пыль. Цзян Чэн, подчинённый Лань Хуаню, бесстыдно прекрасен, с раскрасневшимися щеками, лихорадочно блестящими глазами и губами, припухшими от неистовости душ. Тело, судорожно сжатое в тисках объятий, горит огнем, плавится воском, и расцветают узорами на коже небольшие пятна от чужого рта, от чужого желания. Ему плевать даже на то, что лиловый, как поздний закат, остается засос на его шее, и что скрывать его сложно. Не важно. Он отдан, он подчинен и он желанен. В голове мысли путаные, бьющиеся о стены сознания и вспыхивающие огнем, сгорающие и оставленные на потом. Ему не важно ничего, кроме человека напротив. Не важно ничего, кроме желанных губ и взгляда в самую душу. Они смотрят друг другу в душу и тонут, ловят губами воздух и снова погружаются в марево, в страсть, полыхающую алым и чёрным, полыхающую закатом и рассветом.       Цзян Чэн дрожит в руках Лань Хуаня, дрожит, стонет и кусает свои губы. И смотрит щенком, глаза его слезятся, бьется в них желание, и Лань Сичэнь не может воспротивиться себе. Целует его шею, осыпает ее короткими поцелуями, на теле Ваньиня вспыхивают звезды, на его теле расцветают узоры его поцелуев. Его кожа нежнее шелка под губами и слаще меда. От втягивает в себя его запах, и от него пахнет лотосами, горчит грозой и дождем, от него пахнет страстью. И его страсть, вспыхнувшая в них, распространяется и пожирает их как пожар.       Лань Сичэнь все еще методичен, он ласков и нежен, но вдумчив и осторожен. Касается пальцами сокровенных мест с осторожностью и неторопливо исследует. Кажется, вводит в заблуждение. Он руками прокладывает путь от шеи, по спине, пересчитает позвонки и ребра. Исследует мягкую кожу. По пояснице, поглаживает ее пару мгновений, целует чужие губы, целует шею, касается лба и век, и тянется его рука дальше, ниже, сжимается на его ягодицах. Он все еще нетороплив, нежен, он приручает дракона. Дракону, кажется, нравится. Дракон ерзает на его ногах, тянет свои хриплые стоны и трется потяжелевшей плотью о чужой пресс, раскачивает бедра. Лань Хуань шипит, хочется быть не нежным и вдумчивым, хочется срываться во тьму, в маренную страсть, тонуть в чужих стонах и теле. Но непозволительно, пока нет. Он продолжает ласкать тело, отвлекает от своих пальцев, от своих действий. Но слышит, как начинает шипеть Цзян Чэн на проникновение, насухую сложно, он нетороплив, он просто разминает вход, тянет время, тянет свои нервы и наматывает их на позвоночник свой, и продолжает, так, чтобы не сорваться в пучину огненную и танцующую лепестками огня.       — Что ты творишь, — тянет, шипит Ваньинь, не узнавая свой голос. Слова сквозь зубы, мысли сквозь тело. Нет времени думать и сопоставлять факты, нет желания этого делать. Тело делится на две половины: нравится и не нравится. Нравится все, от поцелуев до прикосновений, не нравится собственная неопытность и пальцы в заднице. Сухие, не ласкающие, но от того не легче ни телу, ни мозгу. — Мне немного больно.       Лань Хуань немного вздрагивает от его слов и тянется к его губам в утешительном поцелуе. Но получает только ладонь на губы. На него смотрят чужие горящие глаза. Цзян Чэн улыбается развязно, грязно практически. И наклоняется ниже, задевает своими волосами его кожу, щекотно.       — У меня в покоях все приготовлено, — Ваньинь улыбается, не просто, а говоря улыбкой больше, чем говорит словами, и подтекста там тоже явно больше, и обещаний. Лань Хуань подрывается на ноги так проворно и даже, кажется, не замечает веса партнера, тот оказывается на его руках. И не важно, что комплекция у них одна, не важно, что Ваньинь — не пушинка, он просто топает к одной из стен, за ширмой которой дверь ведущая прямо в покои, и о которой он знает достаточно давно, чтобы не ошибиться в направлении. В комнате чуть темнее, свечей меньше, не важная полутьма не мешает. Лань Хуань просто скидывает свою ношу на постель, чтобы оказаться сверху, чтобы запечатлеть на губах поцелуй. И вырвать стон, и не сдержать свой от проворных рук в волосах, тянущих ближе.       Соприкосновение обнажённой кожи вызывает новые приступы вожделения и возбуждения. Лань Хуань осматривает комнату беглым взглядом, не задерживается ни на чем, кроме небольшого столика и всего что там есть, особенно бутылочек с маслом. Они близко, длины его рук достаточно, чтобы ухватиться за небольшой флакон и, усмехнувшись свои мыслям, посмотреть на человека под собой, на устах которого усмешка, а в глазах — желание. Цзян Чэну не нужно что-то говорить, он сам переворачивается на живот, раздвигает ноги и прогибается в спине, утыкаясь в подушку лбом, и вздыхает, поворачивая голову так, чтобы наблюдать, и светятся его глаза. И тянется жар по костям когтистыми пальцами. Сичэнь хрипит:       — Слишком прекрасно, — и не старается себя сдержать. Он просто не сдерживает желание целовать любовника и целует его поясницу, касается зубами кожи и пальцами проворными открывает баночку. По комнате расползается запах розового масла, наполняется комната им до краев. И расползается по венам. Пальцы, перепачканные и блестящие, касаются нежно. Ваньинь не дергается, остается стоять, не трогает себя, хотя, изнывая от желания дрожат пальцы, судорожно сжимающие покрывало. Мышцы поддаются с натугой, но пальцы проскальзывают, и распространяется по спине от поясницы жар, и сжимаются конвульсивно. Лань Хуань стонет про себя, стонет в голос от того, что туго, и тянется жаром от паха, тянется искрится почти, он легко прикасается к своему члену, размазывает белесую жидкость, выступившую на кончике. Но не забывает про партнера и проталкивает пальцы быстрее, глубже.       Он проталкивает пальцы — один, два, три — мышцы поддаются легко. Цзян Чэн скулит, сжимает зубы и прикрывает свои искристые глаза. И не противится ничему. Даже когда к нему прижимаются горячим членом, даже когда проталкиваются внутрь, он остается недвижим и терпелив. Время песчинками протекает сквозь пальцы. Сичэнь дышит громко и влажно, прижимается к нему сильнее. Их потная кожа охлаждена от прохлады воздуха, но все равно жарко. Член проскальзывает, тяжело дышать, думать. Ваньинь хрипит от небольшой неприятной боли, от своих чувств, и когда в нем оказывается полностью Сичэнь, он кричит. Кричит от чувств, переполненный до краев, он оказывается заполнен. Нежность проскальзывает во взгляде Сичэня, он дергает бедрами, проталкивается как можно глубже, замирает на секунду, чтобы взглянуть на пьяное выражение лица Ваньиня и начать двигаться.       Цзян Чэн не чувствует своих ног, он чувствует, как его заполняет жаром, как тяжесть наваливается сзади и как ток бьется по венам. Горячо, хмельные мысли вяло перекатываются в голове, он хрипит от чувств, от ощущений. Ему нравится это ощущение и тяжесть чужого тела, и горячие поцелуи, сыплющиеся на его плечи и спину. Он приподнимается, подмахивает, и не остается ничего, кроме них двоих и их хриплых вздохов, заполняющих пространство. Лань Хуань тянет Цзян Чэна на себя, за руку, заставляя приподняться почти полностью, так, чтобы он коснулся затылком его плеча. Поза неудобная, переполненная, так что Ваньинь всхлипывает. Этого мало им двоим. Переворачиваясь на спину, Цзян Чэн смотрит на Сичэня глазами похотливыми и сверкающими и, кажется, пропадает окончательно. Когда в него вбиваются с силой и амплитудностью, так, что стоны рвут глотку. Они больше не методичны, не вежливо последовательны. Они оказываются зверьми в человеческом обличии. Цзян Чэн кусается, хрипит под Хуанем, хрипит, смотрит, царапается и сжимает его волосы у самых корней. Горячо внутри и снаружи. Горячо просто от всего на свете. Они целуются неистово и кусаются, и пытаются не утонуть друг в друге, в ощущениях.       — Лань Хуань, — его имя из чужих уст оказывается спусковым крючком, чтобы сорваться в пропасть и чтобы не сдержать себя. Цзян Чэн улыбается, скалится почти, и хмельные его глаза сверкают вожделением, и стонет. Сичэнь прижимает пальцы к его плоти. Ласки не прекращаются ни на мгновение, они практически заставляют его утонуть, они заставляют его сорваться в пропасть. И Ваньинь подчиняется чужим рукам и телу. Стонет, хрипит и, проламываясь в спине, падает в пропасть и в свет. Падает, хватаясь за человека, как за якорь. Лань Хуань, тяжело дышащий, пачкает его бедра следами своей страсти, Цзян Чэн постанывает еще пару мгновений и пытается выровнять дыхание. Они молчат. Пару секунд или минут, или часов. Не важно. Они целуются, нежность скользит по губам. Нежность скользит чужими руками по коже.       — Я тебя люблю, — шепчет Сичэнь. И, сверкнув своими глазами, прижимается к его виску губами. Его слова не фальшивка, самые настоящие, они оседают на сердце прожжёнными линиями. Цзян Чэн улыбается и целует его в щеку, и смеется.       — Я тоже.

***

      За окном ночь стелется звездным небом. За окном ночь тянется светлой полосой на востоке. Ваньинь не спит, просто остается думать обо всем на свете. Рядом, прижимая его к себе, спит Сичэнь, его умиротворенное лицо и волосы находящиеся в беспорядке, действительно выглядят странно. Он смеется тихо и неслышно даже. Он прижимается к нему потеснее, кажется, тяжесть уходит из его души окончательно.       Ночь улыбается ему.

***

      И даже утро не неприятное. Утро переполнено нежностью, горящими глазами. Утро переполнено заспанной негой и ленивыми поцелуями, которые скользят по его губам. Ваньинь старается не улыбаться слишком сильно, но понимает, что бесполезно. Лань Хуань держит его лицо в своих ладонях и, нависая над ним, целует. Как прошлой ночью, кусается. И, сверкая своими волшебными глазами, говорит ему так много всего.       «Я люблю тебя».       «Боготворю».       «Желаю».       Цзян Чэн улыбается ему и, прижимаясь теснее, шепчет в ветер за окном:       — Ты слишком важен мне. Я люблю твою душу, — и касаясь своими пальцами его руки, переплетает свои пальцы с его.       — Ты мой.       — Ты мой.       Лань Хуань светится изнутри мягкостью и нежностью. Нежность топит мир и скользит чужими поцелуями по губам. Нежность на вкус оказывается сладкой, как мед. Любовь по вкусу острая и яркая.       Поднимается солнце из-за горизонта чужой души, и светит утро счастьем, и цветет бутоном лотоса цвета вечной нежности. Остается недвижим мир и переполняется счастьем, когда двое сливаются в одно. Душа становится целой.