I think I need you more than cigarettes

***

Горячее июльское солнце жарило так, словно Никола и не в поле вовсе лежал, а в парилке на рассохшемся деревянном пологе. В воздухе стоял душный запах свежескошенной травы — душицы, кипрея — и мужицкого пота. Острые стебли кололи шею, и кости ломило от усталости, только домой уходить пока было рано. Тетка Варя сидела рядом, согнув крючком больную спину, и занималась своим излюбленным делом — сплетничала обо всех подряд, а Анюта все поддакивала ей. — Кому там неймется-то, крики такие? — Да Васька-остолоп небось опять дурит. Пойло свое в поле притащил, ходит теперь, балагурит, — отвечала сестра. — Ой, ну что за мужик, мужиком-то не назовешь. А я давно говорила, что ничего путного с него не вырастет, — заявила тетка Варя, — Пацаненком еще был, а уже воровать приучился. Сапоги литые у меня украл, что от кумы остались, а у Любки Боровихи самовар медный стащил. А я мимо мельницы-то иду, а он шагает, рожа довольная, в сапогах моих щеголяет… — А я вот чего еще слышала: что у него и на девок-то не стоит… — Хорош языком молоть! — прикрикнул на них Никола, устав от бабских пересудов, — Поднимайтесь, нечего трусы просиживать. Дождь как припустит, сено сметать не успеем. — Бог с тобой, Николка, только присели. Успеется еще… — Да тебе дай волю, до сумерек и просидишь. Вставай, кому говорю. Не баба, а помело, — заворчал он, поднялся на ноги и, вытерев рукавом пот со лба, зашагал в сторону леса, — Я с того краю начну. Тетка Варя за его спиной закряхтела, сетуя на свои немолодые годы и жалуясь на больную спину, но Никола не стал слушать. Песню эту тетка Варя пела уже лет двадцать, сколько он себя помнил, и с каждым годом она становилась только жалобнее. Это у нее было второе любимое занятие после сплетен — плакаться да прибедняться. С леса тянуло немного прохладой, так что Никола, дойдя до края поля, остановился у самой кромки и принялся за работу. Только вот и пары минут не прошло, как справа послышался шорох чьих-то шагов. Приставив ладонь козырьком к глазам, Никола разогнулся и уставился недоуменно на приближающуюся к нему фигуру в легкой холщовой рубахе и протертых штанах. — А ты чего здесь? — Помогать тебе прислали. — Кто прислал? — Председатель, — пожал Васька плечами, щурясь от яркого солнца. Прищур у него был хитрый больно, будто шальной, и темные глаза светились непонятным весельем. Точно хлебнуть уже успел, подумал Никола, наклоняясь обратно в траву за вилами. То, что Василий пьянствует больше обычного, ни для кого был не секрет, об этом весь колхоз судачил. А еще говорили, что он любитель к мужикам приставать, но только Никола не особо верил. Настасья, бывшего председателя дочка, все бегала за ним, а он ни в какую поддаваться не хотел, небось она слухи-то и распустила… Додумать свою мысль Никола не успел. Взявшись за черенок, он начал уже выпрямляться, когда за задницу вдруг ухватили крепко — так крепко, что он пошатнулся даже и тихо ругнулся на выдохе. Худая, жилистая рука придержала его легонько за подол рубахи, а вторая сжала нагло, до боли ягодицу. Никола дернулся испуганно, вывернулся. Отскочил в сторону, чуть о вилы не споткнувшись и чувствуя, как гнев жаркой волной приливает к голове. — Совсем охуел, Васька, — прошипел он, — Я тебе баба, что ли? Васька стоял на том же месте, улыбаясь бесстыдно, и в зрачках у него полыхали озорные огоньки. Он смотрел на Николу, не отрываясь — смело и жадно, опасно даже. Таким взглядом любую девку можно с ума свести, недаром Настасья за ним таскалась так долго. — Да жопа у тебя красивая, Николай, — протянул он с кривой ухмылочкой, — Не удержался. — Жопа много у кого красивая, что ж теперь, всех без спроса лапать? — У тебя она особенно красивая. Прям произведение искусства. Васька сглотнул, облизал пересохшие на жаре губы и шагнул еле заметно вперед. Никола напрягся, но пятиться назад не стал. — Ты это прекращай, — пригрозил он, сжимая почти бессознательно руки в кулаки, — Стой, где стоишь, Васька, не то мало не покажется. — А мне, может, только этого и надо, — усмехнулся тот, и голос у него такой мягкий сделался, словно патока. Он приблизился вплотную к Николе, так что запах чужого пота ударил в нос, и самогоном пахнуло знатно. Васькины черные кудри, вьющиеся в беспорядке, заслонили солнце, он наклонился так близко, что его дыхание защекотало разгоряченные щеки. Никола не выдержал. Через мгновение Васька уже сплевывал кровь в траву, проверяя, целы ли зубы, а Никола потирал раздраженно саднящий от боли кулак. — Ну ты даешь, Николай, кулак у тебя тяжелый. — Я тебя предупреждал. Нечего было лезть без разрешения. — А если б я спросил, ты бы позволил? — Чего несешь, совсем стыд потерял? Иди давай, мне работать надо. — Больно ты категоричный, Николенька. Я у тебя еще спрошу потом, ладно? Как губа заживет, так и спрошу. — Пошел вон. — А жопа все-таки знатная. — До греха не доводи, — пригрозил Никола, шагая к Ваське с вилами наперевес. Тот судьбу испытывать не стал и, улыбнувшись хитро на прощание, побрел медленно по полю в сторону деревни. Никола вздохнул тяжело, вытер рукавом снова набежавший пот и потер незаметно ноющую до сих пор задницу. Все-таки не врали бабы насчет Васьки. А Васька, кажись, его под прицел взял, засранец, теперь хрен отвяжешься от него. Ну ничего, — подумал Никола, отмахиваясь ожесточенно от налетевших из леса слепней и хватаясь поудобнее за вилы, — Пусть только попробует сунуться, я ему покажу произведение искусства.

Теперь точно конец