Чудеса на хуторе (Лобкова балка) Эос

— Никакое это не произведение, а Содом с Гоморрой! (Кинофильм «Формула любви») — Должен вас огорчить, друзья! Сейчас мне было видение… Галатею будут звать Лоренцией. (Кинофильм «Формула любви»)

История, записанная Широкогоровым С.М. со слов Катцухи - управляющего, крепостного холопа Юпитера Адольфыча Минка, и вдохновившая учёного на разработку теории этноса. Черновики публикуются без купюр. Хутор наш Эосом зваться стал токмо недавно. А до этого приличное название было — Лобкова балка. Приметен хутор был тем, что аккурат здесь немецкий предок Юпитера Адольфыча Минка, барина местного, построил свою усадьбу. Постепенно Минки, почитай, все земли в губернии скупили, а усадьба как была, так в Лобковой балке и осталась. По причинам красоты природы и близости торгового тракта. Теперешний барин, Юпитер Адольфыч, столицу не любил, как с воинской службы по ранению списался, так на хуторе и осел. Хозяйственный мужик и с пониманием. Токмо до женского полу страсть как охоч. А хутор-то за годы разросся, почитай, почти город, баб меряно — не меряно. Все дородные да румяные, а злоебучие, что кошки по весне, токмо круглый год. Юпитер Адольфыч мужчина видный, неженатый да ещё и не бедный. Много на него желающих нашлось. Барин никого отказом не обидел, каждую уважил, да только жениться не спешил. Было одно вероятствие — художница столичная. На лето приехала в Лобкову балку природу описывать. Вот Юпитер Адольфыч её и «описал». Шибко приглянулась барину художница, даже роман случился. Только не срослось что-то. Художница в столицу по осени укатила, а через год с небольшим в петле её нашли по причине творческих исканий и кокаина — такая трагедь приключилась. Юпитер Адольфыч как прознал, приказал карету к крыльцу, а почему не коляску — вскорости все узнали. Вернулся барин токмо через три денька. Да не один, а с ребёночком месяцев шести от роду. В столице задержался, чтобы документ на отцовство справить. Вот такой подарочек ему художница оставила. Сынка барин Ясоном назвал, то есть Ясиком, и свою фамилию дал — Минк. Ну а дальше оно веселее пошло. Барин так и не женился, а зачем? Девок, штоль, ему в Лобковой балке мало? Жил себе, как падишах, полюбовью да лаской окружённый. Оно по-нашенски, может, и блядство называется, токмо барин в уезде самый-самый, кто ему поперёк скажет? Да и никому он плохого не делал — всем сплошная радость. Детишек, если конфуз такой приключался, себе забирал. Фамилию больше не давал, но признавал и растил, средств не жалеючи. Тринадцать душ вместе с Ясоном Юпитерычем за несколько лет насобиралось, а потом почему-то перестали детки получаться, токмо любовь без приплоду. Да оно и вовремя, и так полный двор дитёв. И как будто знал барин секрет какой: как ни заделает, так мальчишка получается — статный да золотоволосый. Друзья даже прозвище ему придумали: «Племенной». Он не обижался, а, кажись, наоборот — гордился. А что обижаться, если оно так и есть? Сынки как на подбор! Подросли, папенька отправил их в столицу на обучение. Кто офицером стал, кто по дипломатической службе, по сыскной, по финансам, а Рауль Адольфыч медикусом известным сделался — на всё барину отпрысков хватило. Сынки батюшку не забывали, регулярно в Лобкову балку наведывались, хоть сами уже неплохо пристроены были и деньжата рубили немалые. Барин совсем забурел. В кажной столичной управе у него своя рука. Для примеру, был у Юпитера Адольфыча сосед препротивный, да к тому же ещё барон. Леопольд Наумыч Хазал. Из-за трёх деревенек размолвка как-то у них вышла и долго не утихала. Как-то по осени прикатил Леопольд Наумыч в поместье с претензией. Мол, холопы скосили лужок под горкой, да на его вотчину и залезли. Слово за слово — разозлил сосед Юпитер Адольфыча. Тот его по головушке кулачком и отоварил. Мол, «вежливо надо разговаривать, коль в гости припёрся». А тот взял, да и помер. Свидетелей тому конфузу было человек двадцать — и все люди непростые. Катцуху тогда токмо что управляющим назначили за смекалку, даром что холоп крепостной. Тут быстро снарядили его в столицу, а наутро уже следователь оттель прикатил — Яков Петрович Гуро. Велел комнаты закрыть и никого не пущать, а потом постановили, что досадное совпадение вышло, и Леопольд Наумыч сам помер. Ещё до того, как Юпитер Адольфыч его по башке приложил. Вот за пару мгновениев и произошло. «По причине тяжкого алкоголизму, коий и спровоцировал апоплексический удар», — так вот постановили. Оно, может, и правда совпадение, да только после визита в столицу Катцуха узнал, что Яков Петрович Гуро — наипервейший друг и собутыльник Жильбера Юпитеровича Домины, сынка, что по сыскной части продвинулся. А кому другому известно в Лобковой балке, кто и с кем водочку в столице кушает? А никому. Земельку Леопольда Наумыча барин в момент оприходовал, а пренеприятного барона Хазала схоронили, да всё быстренько и забыли. Так жили — не тужили, да как-то раз Ясон Юпитерыч в заграницы подался, а приехал на лето погостить к батюшке Орфей Юпитерыч — сынок, что по дипломатической надобности обучен был. Красивый, аж дух захватывает. В очочках кругленьких заморских — новомодная штука вместо лорнету. Катцуха как-то примерил диковинку, на столике лежала. Оказалось, для форсу она молодому барину. Стёклышки самые обыкновенные. Но Катцуха, конечно, никому не сказал. Управляющий он или полотёр, чтоб язык распускать? А вот батюшка не сильно Орфеюшке порадовался. Потом всё Катцуху выспрашивал, не показалось ли: «Будто снулый лящ сделался. Сосулька заморожена. Перемудрили с учёбой иноземной». Катцуха спорить не стал: барин молодой и правда на всё поглядывал, будто муху в чае увидал. Да вскоре и прояснилось, почему. Как-то сидели Орфей Юпитерыч с батюшкой в саду и смородиновку пробовали. Пробовали-пробовали, тут младший барин и говорит: — Негоже, батюшка, чтобы наше родовое поместье — да на хуторе с таким названием. Я в приличном обществе его вслух произнести стесняюсь. — Что же тут неприличного, Орфеюшка? — удивился барин. А сынок молчит, дипломатствованию-то не зря обучался. Барин подумал-подумал — и точно! Что за лобок такой, а в нём балка? И правда, непотребщина получается. Как понял барин, на что название намекает, так вкрай осерчал. Обозвал сынка хреном моржовым и спать ушёл. Орфей Юпитерыч больше разговоров про непотребное название не начинал, по хутору белым лебедем плавал: на всех поверх очочков поглядывает, губки поджимает, перчаточки белые, волосики длинные — красота! Девки хуторские такую красоту враз заприметили. Дуры — они и есть дуры. Вьются вокруг барина, шуточки отпускают: «Хорош наш барин, токмо строгий, сил нетути» — «А чему барин в иностранных пансионах научился? Чего мы не знаем?» Барин молчит, губы красивые кривит, девки бесятся — пошто не замечает? А с утряни, как Юпитер Адольфыч в управу отъехали, безобразие случилось. Пропал дипломат, нигде его нету. Стали искать с деньщиком ихниевым — Кирькой. Кирька из местных, сразу неладное усмотрел. Искали-искали, потом Катцуха на сеновал заглянуть придумал, а там срам такой, что и не описать. Если бы старый барин увидал, холодной водой не отлили бы. На пурпурной шторе, что для театра приспособлена, лежит молодой барин, как есть без всего. Только в очочках своих, да в веночках. Один на голове, а второй на причинном месте. Ручки белые верёвкою связаны и к столбику приделаны. Ножки в стороны раскинуты, глазки закрыты. А вокруг — Катцуха глазам не поверил — девки в количестве пять штук из тех, кто побойчее. Все как есть тоже голые и все Орфея Юпитерыча ласками бесстыжими ублажают. Кто пальчики на ногах облизывает, кто сосочки розовые теребит, а кто попку крепкую жамкает — все при деле. Так заняты, что Катцуху с Кирькой сразу и не заметили. Барин стонет, на непонятном языке просится: «О, йа! Дас ист фантастиш!» Что означает не иначе как: «Погибаю! Спасайте, люди добрые!» Всхлипывает, вырывается, да куды там! Кирька арапник схватил да как заорёт: «Кыш, блудницы!» Девки как завизжат и — ходу! Кирька давай девок голых по подворью гонять. Те смеются, уворачиваются — срамота! Тут Катцуха нашёлся и как крикнет: «А-но смотри! Никак барин из управы возвертается!» Девок как ветром сдуло. Пошёл Катцуха Орфея Юпитерыча вызволять. Пока развязывал узелки, пока веночки сымал, чуть сам не сомлел. У барина молодого кожа гладкая, белая, а достоинство, что у любимого папенькиного племенного жеребца Борьки. В паху кудряшки золотистые, попка ладная, на пояснице ямочки. Повздыхал Катцуха, тут и деньщик возвернулся — стали барина одевать. Думали, благодарность им будет — куды там! «Деревенщины, — говорит, — неотёсанные. Ничего в заморских любвях не смыслите». Получается, барин и не против был, чтобы девки его во всех местах лобзали. Кирька не поверил. Сказал: «Стыдно барину, вот и хорохорится», а Катцуха себе подумал, что девки, понятно, дуры. Токмо такой непотребщины в Лобковой балке отродясь не случалось. Ну, еблись все где ни попадя, это дело привычное, но чтобы живого человека верёвкою принуждать — такой фантазии вовек не водилось. Порешили Юпитеру Адольфычу не рассказывать, а потом долго спорили, согласен был барин, аль по принуждению. Спорили-спорили. Ажно три денька. Пока на Ивана Купала Орфей Юпитерыч с девками в лес не убёг. Ну а Катцуха со старым барином за ним наладились. Юпитер Адольфыч по дороге стратегическую дислокацию разъяснил — засели в кустах, ждать стали. Потеха, почитай, сразу началась, батюшка аж за сердце схватился, но потом так челюсть отпала, што руку пришлось туды переместить, для поддержания. Это Юпитер Адольфыч увидал, как дитятко без портков через костёр сигает с двума девками в охапку. Потом в поцелуйчики играть стали. Какая жарче барина поцелует, ту он и уважит. Барину все угодить сумели, всех он и уважил. Юпитер Адольфыч только крякал от изумления. Заслушался, как кровинушка девок портит — треск аж до околицы: «Вот тебе и снулый лящ! Вот тебе и сосулька морожена!», и помирать от приступу сердечного совсем передумал. Тута неприятности ожидаемые случились. Местным хлопцам девок барину не жаль, чай, не убудет, да токмо традиция есть суровая — на Ивана Купалу всяк городской, кто на девках хуторских скачет, должон отхватить пизды. Иначе год счастья не видать. Но барин же — боязно! Решили просто попужать. Тряпки на морды намотали, дрыны в руки — и оп-ля! Из-за кустов аккурат напротив тех, где барин с Катцухой дислокацию держали — выхо-о-одют. Батюшка было за сабельку схватился, дитятко боронить, да куды там! Его козлик сноровистее оказался, показал, чему в иностранных пансионах научен и за что немалые деньжищи плачены. Барин чуть из штанов не выпрыгнул — так ему понравилось. «Моя кровь, — шепчет, — сразу видна! Я ведь, Катцуха, в молодости тоже злоебуч да петушист был. А ентот ишо и обходительный, подлец. Будет в Лобковой балке к весне знатный приплод. Ништо, выучим, к делу пристроим, там и вольные соорудим. Свои люди кругом нужны». Убежали хуторские, а бабы Орфеюшку, што пчёлы леденец, облепили — оно и понятно: красавец да герой. К прочему большому достоинству. Бабы героев с достоинством любят. Барин по-ненашенски лопочет: «О, йа! Зер гуте арш! Зер гут хайсблютиг фройляйн!» ** Девки кивают — навроде бы понимают всё, нравится им, когда на иноземном и когда фройляйн называют. В общем, успокоился Юпитер Адольфыч, повеселел. «Идём, — говорит, — Катцуха. Негоже праздник людям портить. Пускай дитятко позабавится». А дитятко так за ночь уеблось, что к утру до усадьбы еле живое доползло. От парадного Кирька с Катцухой за ноги, за руки в спальню тащили. За дохтуром даже посылать думали. Батюшка Юпитер Адольфыч токмо рукой махнул: «Отлежится, по опыту знаю». Думали, «кровинушка» три дня в постели проваляется. Не тут-то было! К обеду Орфей Юпитерыч из покоев выполз, плотненько так борщецу со сметанкой откушал, да соседскую барыню, что в гости приехала, в беседке и отодрал. Барыня та вдовой графской была. Красивая, хоть и в летах, токмо злющая, что Медуза Горгона, и жуть какая надменная. Всё про мужа своего, да про титул дворянский рассказывала. Орфей Юпитерыч её по достопримечательствам поводил-поводил и в беседочку над прудиком доставил. Ну а Катцуха за ними — управляющий должон в курсе событий быть. Барин для наживки Горгоне стишок иноземный рассказал. Коротенький — а что тянуть? Потом и говорит: «Есть у меня вопрос к вам сурьёзный. Коль вы вдова офицерская, так слово "приказ" понимать должны. Вот вам моя команда: "Скидавайте немедля портки, мадам, и становитесь рачком, для удобства"», — как-то так приказал. Только по-другому и с политесами, которые Катцуха враз забыл. И хлыстом по белому сапожку себя так — лусь-лусь. Другая баба за такие политесы по морде бы, а у Горгоны щёки покраснели, глазами сверкнула, засмеялась, да строго так говорит: «Стыд это и разврат, Орфей Юпитерыч». Барин хлыстик кинул и промежду ног ей руку под юбку и запустил. «Йа-йа! Натюрлих!» *** — отвечает. Что обозначает навроде бы: «Извиняйте, оплошал, больше не повторится». И вторую руку запустил. «О, зер гут!» **** — говорит. Что значит: «А что нашёл!» Недаром Орфея Юпитерыча батюшка дипломатствованию научил: Горгона губками поделала-поделала, да рачком и нагнулась, юбки на спину закинула, локоточками в лавку упёрлась, а панталоны с неё Орфей Юпитерыч сам до коленов спустил. А опосля в голую попу взял и нацеловал сладостно и страстно. О-й-й... Катцуха от такой красотищи чуть в штаны не спустил. Барин с колен поднялся, себе штаны стянул да Горгоне на полную и присунул. Та токмо охнула довольно. Катцуха радость из штанов тоже достал, и понеслась каруселя лобкова: барин графиню натягивает, попом машет, аж ветер свистит, а Катцуха в кулак старается. Вскорости барыня пискнула и обмякла. Орфей Юпитерыч её элегантным манером за бёдра придержал, поглубже встромил и тоже расслабился. Ну и Катцуха не сплоховал. Потом лопушком обтёрся и дальше смотрит. Барыня панталоны скоренько на зад натянула, юбки расправила: «А как в этом году в вашем имении рожь? Уродила ли?» — строгенько так спрашивает. «Надобно посмотреть, — серьёзно отвечает барин. — Завтра после обеду. Не составите ли компанию, дражайшая Софья Петровна?» «Как не составить?» — говорит Горгона. Сразу Катцухе и понятно стало, чем холопы сермяжные от дворян отличаются. А этой же ночью сон Катцухе приснился. Будто завёл барин Рауль Юпитерович его в беседочку ту над прудиком, стащил штаны до колен и попу целует. Пальчиками белыми щёлку раздвинул да языком нализывает. Катцуха от неожиданности и умиления сразу спустил. Тока облегчился ненадолго: Рауль Юпитерыч хозяйство своё достал. Катцуха как увидал, чуть не помер от счастья. Барин его взад тылом развернул и ну по заднице наказывать: «Не вертись». Попа огнём горит, стояк задубел, а барин свою аппарату к дырке приставил и говорит: «Расслабься, Катцушенька, хорошо тебе сделаю». Катцуха зад расправил, да по сторонам поглядывает — не идёт ли Юпитер Адольфыч. Молодой барин медлить не стал, да на полную и вставил. Застонал Катцуха, в лавочку вцепился, а барин остановился, к заду горящему пахом прижался — яички его пальчиками длинными катать удумал — играется, подлец. Потом хозяйство Катцухино в кулак зажал да как пошёл наяривать! Сзади Катцуху на член натягивает, спереди кулаком надрачивает. Сзади спину целует, спереди головку пальчиками нежно поглаживает. Больно Катцухе и стыдно, но так сладко, что сил нет. Член у барина длинный да толстый, пальцы ласковые да сильные — не зря на медикуса выучился. И всё так справно получается, что даже про Юпитер Адольфыча забыли. А зря. Токмо про барина подумалось — глядь! А этот гад уже через плетень с сабелькой наголо лезет. Пьяные в хлам и песню орут: «Из-за острова на стрежень...» Проснулся Катцуха мокрый, что мышь под колодой. Ноги дрожат, руки за день, почитай, в кровь стёрты, попа огнём горит ( за барином подглядывал и так увлёкся, что крапиву-то и не заметил), а стояк как был, так никуда и не делся. Вздохнул Катцуха, на бок перевернулся и загрустил. Рауль-то Юпитерыч небось в его сторону и не глядит. У него медички столичные да графини. А у Катцухи шрам на морде. Так грустный и уснул. А у Орфея Юпитерыча с тех пор моцион наладился. С утра девки лобковые, потом обед, сон, вечером Горгона соседская. Другой бы помер, а этот гоголем ходит, поверх очочков на всех посматривает. Видать, размышляет, кому бы ещё присунуть. Батюшка только похохатывает: «Софья Петровна баба хорошая, хоть и вредная. Так то по причине недотраху многолетнего. Деток у неё с Семёном Аркадичем не получилось, а там и овдовела. Если понесёт — вот радости будет! Поместье опять-таки образуется кому отписать. А Орфеюшка пусть позабавится. С соседями дружить надобно! Годика через три женим. Покудова невесту надо правильную сыскать, чтобы с титулами и землицей, поядрёней да поебливей. На таком резвом жеребчике скакать — сноровка нужна». Так и порешили. А хутор Юпитер Адольфыч из Лобковой Балки этой же осенью в Эос переназвал. Кровиночку родную порадовать. Денежку пришлось выложить немалую, чтобы в документах всё исправить, но коль дитям для форсу и карьеры надыть — дело серьёзное. Народец местный поудивлялся недолго, да вскорости все и привыкли. Эос так Эос, какая разница? ------------- *«О да! Как хорошо!» (нем.) **«О да! Отличный жоп! Прекрасный пылкий девушк!» (иск. нем.) ***«Да-да! Конечно!» (нем.) ****«О, отлично!» (нем.)