Чудеса на хуторе (Лобкова балка) Эос

Сладко спится Катцухе. Сено-то ещё свежее, не слежавшееся — пушистое оно, мягкое, словно перина. И цветочек бессмертника сверху аккурат под нос пристроился. Рауль Юпитерыч после обеда прийти обещался, да только к нему, знаменитому лобковому медикусу, со срочным визитом нежданно соседская барыня нагрянула. Что у ней за напасть приключилась, толком не сказала, токмо подрисованными бровками многозначно подёргала, чтобы Рауль Юпитерыч понял сразу: дело важное и неотложное. Катцуха поймал его взгляд — «обожди меня», дескать, — да и пошёл к сеновалу. Там скинул с себя верхню одёжу до длинной рубахи да исподних штанов и в сене затаился — Рауля поджидать. Уже сквозь дрёму услыхал, как дворовые бабы у дверей про барыню да про чирей шептались. Сено ароматом сон нагоняет, бессмертник нос щекочет, будто дразнится. А Рауль Юпитерыч задерживается — видать, злой чирей попался. В ожидании сладко спится Катцухе. Вдруг сквозь дрёму чует: кто-то позади него мостится и шепчет: «Спи». Катцуха глаз и не открывает, думает — видать, игра такая. Рауль-то даром что медикус, а на всякие забавы выдумщик большой. Бессмертник нос щекочет, а руки Раулевы умело лезут к Катцухе в исподнее. «Кончился чирей?» — спрашивает Катцуха сквозь сон тоже шёпотом, а в ответ токмо исподнее с зада ползёт, да мягкая рука ягодицы оглаживает. «А и ладно», — мысленно соглашается Катцуха и задом подставляется, чтоб Раулю сподручнее было. «Совсем поди умаялся с чиреем окаянным», — думает он, чуя, как обмякшее, точно севшее тесто, Раулево хозяйство просовывается с трудом в его зад. И тычется оно внутрь Катцухи так же споро, как если бы пёс будку не за собой тянул, а вперёд цепью толкал — смех да грех. Хотел было Катцуха хохотнуть своим мыслям, да негоже это — над временной немощью насмехаться. И то верно, что временной: чует он, что крепнет Раулево хозяйство от елозенья промеж ягодиц. Через пяток тычков Катцуха аж охнул, будто ему кто руку по самый локоть в зад вогнал — и хорошо сразу сделалось просто несказанно. Ведь у Рауля под иностранными кружевами такое богатство скрывается, что Катцуха аж слюной капнул, когда в первый раз его увидал. Крепкое оно, будто наливное. А размером, поди, тому, что давеча жеребец Юпитера Адольфыча выпустил, не уступает. Только розовое, точно солнцем подрумяненное, и головастое, как сам хозяин. Охает Катцуха в сене, от каждого тычка ближе к краю сдвигается. Раулю Юпитерычу вдаль жопой-то махать несподручно, то ли дело вблизь — и он коленками Катцухин зад обхватить старается, чтобы далеко от себя не пущщать. А Катцуха и не против — руку из сена выпростал да за Раулеву коленку ухватился, чтоб уж ощущалось не по локоть, а по всё плечо. Сладко Катцухе, охает он, за коленку держится. Так и сказал бы Раулю, до чего ему хорошо, так и посмотрел бы в его очи, да не повернуться. А насаженному на ствол, которому и Царь-пушка обзавидуется, и подавно. Только в ту коленку смотреть и остаётся. Да только странная она: бледная, костлявая, кожица на ней сморщенная, точно у яблока печёного. «Ствол» промеж ягодиц толкается, раскачивает Катцуху, а тот всё на коленку таращится и в толк взять не может, что ж такое с ней приключилось. А Рауль Юпитерыч позади кряхтит как-то странно, будто нехорошо ему. Катцуха заволновался, из сена выглянуть пытается и вдруг слышит сиплое: — Ну что, Энифовна, вспомним молодость… И голос-то... Голос Юпитера Адольфыча Катцуха знает так же хорошо, как и его сабельку. Он аж дышать перестал. Рука сама от коленки отлепилась, зачерпнула сена, сколько в пятерню влезло, да голову сверху прикрыла — как было, с бессмертником. Замер под сеном Катцуха, да так до самого утра и пролежал, пока не проснулся — на своей кровати.