Весы времени

Чэньцин рыдала, но ослепленные ужасом и яростью воины не слышали, они сражались с тем, что не могли победить, что неминуемо убьет их, как убило шицзэ. Ее предсмертный шепот еще звучал в ушах, сливался с криками Лань Чжаня и Цзян Чэна, отравленными иглами впиваясь в виски. Безночный город утопал в крови. То там, то здесь растекались вязкие алые лужи, в которых лежали изломанные тела. Некоторые оставались недвижимы, некоторые поднимались, чтобы с безумным рычанием броситься на тех, с кем только что сражались бок о бок. От потоков застывшей лавы истекал мутный свет, рождавший причудливые тени. Хотя теней на поле битвы было предостаточно. Старейшина Илин этого почти не видел: перед глазами плыло застывшее бескровное лицо. Она до последнего старалась улыбнуться. Шицзэ. Его прекрасная шицзэ лежала там, на каменных плитах, бездыханная. В объятиях воющего раненым зверем Цзян Чэна. И у него не было права подойти и разделить эту скорбь. Его вина. Это все его вина. Сперва он лишил Шицзэ мужа, а теперь убил ее саму, оставив едва родившееся дитя сиротой. Вэнь Цин и Вэнь Нин мертвы, развеяны по ветру, вместе с людьми, которых он хотел защитить. Его вина. И расплатиться за нее пришлось даже маленькому А-Юаню. Лед, до этих пор сковывавший сердце, обернулся острыми шипами. Они прорастали внутри, не давали вздохнуть. Все было бесполезно. Даже разбив Тигриную Печать, ничего нельзя было исправить. И выход оставался только один. Лань Чжань пытался остановить его, как и всегда. Удивительно, что хоть кто-то пытался. Говорил что-то, но Старейшина Илин не слышал — вопли и шепот в голове звучали громче, но рыдания Цзян Чэна все равно перекрыть не могли. Так просто было сделать шаг назад и закрыть глаза — смотреть на безмятежное предзакатное небо не хватало сил. Даже небо он мог бы осквернить одним взглядом. А потом из падения его безжалостно выдернули крепкие пальцы, мокрые от крови. Лань Чжань все еще не желал сдаваться, но раз взглянув на него, он не смог отвести взгляд. Впервые Лань Чжань был таким открытым, надломленным. Лицо его, обычно напоминавшее безмятежную нефритовую маску, сейчас исказилось в отчаянии. — Отпусти, — попросил Старейшина Илин, потому что это было единственное, что Лань Чжань мог для него сделать. Подарить милосердную смерть, а взамен получить звание победителя величайшего чудовища, которого когда-либо носила земля. Но мог ли кто сравниться в упрямстве со Вторым Нефритом ордена Лань? Теряя силы и кровь, он продолжал держать его над краем пропасти, и больше всего Старейшина Илин боялся, что утянет за собой того, кто должен жить. Кто в своем непомерном благородстве до конца пытался спасти то, что спасти нельзя. Поэтому появление Цзян Чэна стало избавлением. Жаль только, что старый друг и почти брат совсем не изменился, в гневе попытавшись похоронить их всех. Когда Саньду вонзился в камень, тот отозвался глухим стоном, пошатнувшись. Этого Старейшина Илин допустить не мог. Не мог потерять то немногое, что осталось. Цзян Чэн и Лань Чжань будут жить. А он сам… глупо было надеяться на иной исход. Если бы ничего этого не было, если бы все повернулось иначе. Напрасные мечты. Последнее, что увидел он в этой жизни — лицо Лань Чжаня, на котором застыла боль. А потом голоса наконец смолкли, и его поглотила темнота.