Твоя замена

      У Финника в волосах пух, и я смотрю на него, впервые за это время дрожа от желания рассмеяться. У него мозоли на руках, а в глазах смешинки, разбавленные горечью напополам. И когда он подхватывает меня, я дрожу ещё сильнее, кряхчу и фыркаю ему в серую куртку комбинезона.       Ты, наверное, удивишься, но многие из Тринадцатого не видели ни разу солнечный свет, не выходили на поверхность. И для них было впервой увидеть мною подстреленных куропаток — не весть что, конечно, но хоть немного разбавит эту странную размазню, которую мы едим ежедневно.       И Финник взялся ощипывать куропаток вместе со мной. Точнее он навязался ко мне в компанию, потому что Гейл ушёл по службе, Прим и мама тоже занимались своими делами, и только мы с Одэйром остались главными лодырями здесь.       Знаешь, в Тринадцатом работают даже дети. Посильно, конечно. И все следуют инструкциям, своим расписаниям и это место во многом, если не во всём, напоминает муравейник.       Финник не то чтобы совсем не умел ощипывать птиц, но он дурачился. Он дурачился, потому что ему нравилось. Наверное. Я не спрашивала. И ошпаривая кипятком тушки, он после вырывал из них пух и перья, которые, как обычно, липли ему на руки, а потом этими же руками в пуху поправлял свои волосы. И с каждым разом он был всё больше, и больше, и больше похож на недоразумение. Финник чихал всё чаще и чаще. Чихал смешно и показушно, тыкаясь мне в плечо лицом, от чего перья липли и к моим волосам.       — Индейцы, — говорил он незнакомое мне слово, поясняя свой приступ истеричного смеха. — Мы похожи на индейцев.       Я понятия не имею, кто это такие. Может, это птицы. Если так, то понятно почему он так смеётся. И мне тоже смешно. Знаешь, я уже не сдерживаюсь и смеюсь с ним вместе. И наш смех кажется украденным, потому что я до сих пор считаю, что не имею на него права.       Не имею права быть хотя бы на каплю счастливой.       — Эй, ты совсем глупенькая, сол-ныш-ко.       Он тянет меня за рукава комбинезона и заглядывает в глаза так, что становится страшно на одно мгновение, потому что я понимаю, чего он добивается. И я ему этого не дам.       Я перестаю смеяться и убираю его руки. Мы слышим, как дверь скрипит, но никто не входит. Финник оборачивается на звук, а я тихо говорю ему:       — Не надо.       — За нами кто-то подглядывал.       — Я надеюсь, что это не…       — Хоторн, да? — Одэйр понимает меня без слов. — Что, думаешь, он тебе его заменит?       Впервые я сожалею, что не могу убивать взглядом.       — Или всё куда глубже? Может, ты и Пита никогда не любила, а только использовала?       Я знаю, чего он хочет. Он хочет довести меня до грани, за которую я легко перейду, а потом буду жалеть об этом. Знаю, чего он хочет, но ради памяти о тебе, этого не сделаю.       — Я больше никого не убью.       — Перепёлки хотят оспорить твои слова.       — Ты не перепёлка. Если хочешь сдохнуть — есть оружие, верёвка или та же шахта лифта.       Я знаю, чего он добивается, и понимаю, что скрывается за его смехом.       — Ты перегибаешь, впрочем как и всегда.       Поднимаю на него взгляд:       — Это не твоё дело — кто для меня Гейл. И не тебе осуждать меня, мистер Готов Охмурить Тебя Прямо Здесь И Сейчас.       Он делает несколько шагов ко мне навстречу. Знаешь, таких широких и резких, что я отступаю назад, пока не упираюсь в стену. Мы всё ещё в перьях. Всё ещё здесь воняет этими птицами. И это максимально не вовремя и некстати. Он опирается руками о стену, ставит между моими ногами свою и заглядывает мне в лицо.       — Мистер Охмурю. Я в процессе.       — Финник, не надо.       — Заткнись.       У тебя бы никогда не хватило на это смелости. Ты бы так никогда не сделал. Поэтому я даже не могу тебя представить. Прости.