Bad ideas

***

      Розовый дым от длинной сигареты влечет за собой мягкое свечение. Его облако обволакивает голову и создаёт непробиваемую призму, как будто видишь и слышишь через вату. Как будто в голове — вата, и набита она ею. Невероятное непередаваемое ощущение лёгкости, осязаемо опускаемое тебя на землю, когда дело доходит до тошноты и горечи под языком. Валентино любит курить тонкие тяжёлые сигареты с вишней, и его не волнует время суток. Он выкуривает их поштучно во время работы, после работы, до работы, подсыпает себе траву и закручивает длинным острым кончиком языка. Он знает, что у дамочек от такого крышу сносит, стоит вывернуть кончик змеевидного языка в кольцо и щёлкнуть им у них перед носом. Эдем не велась даже на это — она к различного рода провокациям была холодна, как чертова Снежная Королева, и всем своим видом это показывала, как бы он ни старался. Валентино от неё вело, иначе не скажешь — он мечтал когда-нибудь намотать эти рыжие волосы на кулак и оттрахать её так, чтобы она забыла своё имя. Или взяла грубо и с силой его. За столько лет, проведенных в аду, Вэл перепробовал столько, а с ангелами до сих пор не спал — упущение не из катастрофичных, но для охотника до новых ощущений вроде него это было сродни трагедии. Иной раз он представлял, как брал бы кончик — один из двух — её ангельского копья в рот и, томно глядя в её зелёные, полыхающие от злостья и желания глаза, посасывал бы его, жадно целовал у самого острия, спускаясь все ниже и ниже. Разгулу её воображения в эти мгновения можно было бы позавидовать любому поэту, писателю, портретисту — ни одна кисть не способна так хорошо изобразить страсть ярко, как человеческое воображение. При жизни он запомнил одну очень хорошую фразу — мы готовы бесконечно любить тех, кто нас в ответ не любит. И Валентино знал, что Эдем никогда его не полюбит, но не мог воздержаться от едкого, насмешливого и в то же время искреннего: — Такую сволочь, как ты, мог полюбить только такой гад как я, Деми. — Я об этом не просила. — И не нужно было. Ты уже все для этого сделала, чтобы это случилось само по себе. Валентино жадно отнимал сигарету от рта, резким движением головы распространяя по комнате дым, и вглядывался в сумраке, как лицо его любимой искажалось в гримасу то ли сожаления, то ли отвращения. А, может, всего одновременно. Впрочем, ему было уже все равно. Она навещала его по вечерам в баре, говорила о работе, пила всегда сдержанно и без азарта; заказывала достаточно, чтобы поддержать разговор, но не опьянеть в его пору. Тень, падающая от волны её медных волос, кренилась и понемногу отступала. И Вэл жадно ловил открывавшиеся потаённые шрамы пересечённого сердца, заменяющего несостоявшейся Богине уже много столетий глаз. — Это тебе папочка оставил? Выправка солдата не позволяла ей показать слабину — Эдем являлась генералом чистильщиков, и уж выпускать пар в компании демона его ранга для неё было делом последним, непозволительным и постыдным. Она не приходила сюда за пониманием плакаться проститутке о горькой жизни, она искала в его лице поддержку для завоевания власти. Поэтому её плечи от вопроса лишь еле заметно дёрнулись, без должной доли внимания и прозевать можно было бы, а в разгаре веселья прозвучало тихое, твердое: — Отец никогда никого не щадил. С чего вдруг он стал бы щадить свою дочь? Она казалась ему такой одинокой в это мгновение. Одиночеством сквозило буквально всё: её слова, взгляд, направленный сквозь бокал с вином, и сжавшиеся с хрустом в кулаки черные руки. Они были ещё одним доказательством, что Бог никого никогда не щадит. Будь то старшая любимая дочь или ближайший ученик, её предавший. * Валентино удивлялся, насколько противоречивые чувства в нём поднимала эта женщина — баланс от ненависти до восхищения постоянно находился на грани, рискуя сорваться в пропасть того или иного чувства окончательно. Он пододвинул к ней целый бокал с новой порцией вина, отводя второй парой рук от лица рыжие пряди волос. — Я принесу тебе корону, детка, чего бы для меня это ни стоило. Между ними повисала целая пропасть. Он явно слишком на многое надеялся и позволял в равной степени своей надежды больше открытых действий. Прикосновение к её лицу, к её обжигающе-горячим рукам, сложенным в замок на стойке, быстрое движение пальца по щеке, доходящее до уха, лишь бы в спешке угнаться за выскользнувшими обратно и закрывшими большую часть лица прядями волос. Зелёные, по — ведьменски изумрудные глаза недобро, как у кошки перед прыжком, отливали рыжиной. Он отдергивал ладони, словно на ладан наткнулся. И всё боялся, что почти интимный момент потерян, что сейчас она соберёт вещи и уйдёт, оставляя его одного, наедине со своими мыслями. Эдем морщится, вино пьет быстро и отодвигает так резко высокий стул, на котором она сидела, что тот практически летит на пол. Он чертовски — какое смешное, однако, слово — напоминал ей Люцифера. И в каменном сердце с новой порцией живительной силы разносилось то, чего в нём не должно было остаться. Эдем больше не допустит такую ошибку. Один просчёт и годам планирования свержения отца придёт конец. — Докажешь это делом. Для начала тебе нужно будет приставить своих людей к счастливому отелю Шарлотты. И не сводить глаз с моей младшей сестры. Вот оно — разочарование. Оно пробирает его и заставляет передернуть плечами, отрезвленно и с неприязнью от собственной глупости. Она снова ускользает от него, словно ничего сейчас не было. И не на что здесь было так наивно надеяться. Валентино скрывает его за широкой ухмылкой и когтистой ладонью; желание сказать ей что-нибудь едкое возросло в два раза. — Ох, с твоей очаровательной кудрявой сестры, — он приспустил очки при высоком смешке, хорохорясь — я отвести его буду просто не в силах. «Ведь она будет напоминать мне о тебе. Она всегда будет напоминать мне о том, что я все ещё не отыскал ключ от сердца королевы замка.»