Bad ideas

У неё скручивает кишки при одном взгляде на него. Он как опьяняющий глоток свежего воздуха промозглой осенью. Ванесса натирает стакан и не отрывает от него взгляда — она знает, Алан смотрит на неё неотрывно в ответ. Он ведёт незатейливую беседу с ректором за третьим столиком, заказывает капучино амаретто с меньшим добавлением сиропа и улыбается широко — широко, как застывшая японская маска демона. Ванесса в этом разбирается — она любит японскую культуру, и Алан с Тэнго на одно лицо. Осталось дорисовать крылья за спиной и выпирающие острые клыки из-под верхней губы. Как у демона, они у него были. У Алана сухие губы, мягкие и нежные — им нет нужды заставлять подчиняться, ты делаешь это сам, цепляясь за плечи в свободном падении на пол. Ванесса сдувает челку с глаз и стакан в ее руках готов лопнуть — Анджело кладёт ладонь между её лопаток, и только тогда Несси перестает натирать треклятую стекляшку столь усердно. Жест успокаивающий, размеренный. Благодаря ему Ванесса может вздохнуть и отставить стакан в сторону. Она не расслабляется, когда он позволяет себе при всех на неё так смотреть. У неё бегают колкие мурашки вдоль позвоночника, ладони потеют, и она разбивает обязательно стакан — Хаск уже ругается, говорит, что у неё такими темпами вся зарплата так и уйдет на оплату стаканов. Алан смеётся и стреляет сквозь стекла тонких круглых очков — он умеет привлекать её внимание. А Ванесса злится, злится, злится. И возбуждается неимоверно, когда он водит губами по пальцам задумчиво, в хищной улыбке прихватывая нижнюю губу, будто отстранённо. Ванесса знает, что это всё спектакль одного актёра и для одного зрителя. Неё. Но Алан не понимает, не видит рисков — он их игнорирует, как и смешки в группе, что Несс спит с ним за оценки. Пошли они все к черту — говорит Анджело на перекуре, и Ванесса вторит ему. Пошли они все к черту — повторяет она про себя, — И он пошел. Все пошли. У Алана тонкие запястья. Он само воплощение элегантности в мужской фигуре — галантен до невозможности, принципиален, трудоголик самую малость, но зато не забывает и о заботе. Что же может нарушать всю эту картину маслом? О, Ванесса единственная из всех знает, что на самом деле находится за поволокой карих глаз, режущих иной раз острее всякого ножа. Как эти тонкие руки умеют смыкаться на горле, сжимать его до фиолетовых пятен, отделяя от грани неизвестного одним лишь нажатием. — Ванесса, спасибо за чудесный кофе, — он подходит к стойке, оставляет ей на чаевые серебряные монетки, крутящиеся с тонким звоном на поверхности деревянного стола, и одаривает одной из своих самых лучших улыбок. Когда-то одной из них Ванесса сдалась. По-глупому, почти без боя, если не считать полгода игнорирования любых намёков внеучебного характера в её сторону. Она даёт Анджело уехать домой раньше и остаётся одна на закрытие. Алан уходит с ректором, и Ванесса только тогда позволяет себе свободно вздохнуть. Однако среди серебряных монет она проглядела оставленную на стойке грязно-бардовую бабочку, неприметно затесавшуюся среди грязных чашек. Всё началось полгода назад. Тогда ещё Шарлотта сходила по нему с ума, и это казалось правильным. А Ванесса сходила с ума по ней — что уже в корне было неприемлемым, тем более для столь чтущего традиции заведения, где они обучались. Один слух мог разрушить между ними и без того хрупкую дружбу, а лишаться своих немногочисленных друзей Несс просто…не хотела. Это же ведь так нормально — бояться остаться одному. Так по-человечески. Ванесса пытается справиться с пригоревшим кофе в холдерах химией, усердно натирая их железной щеткой. Она скрупулёзно выполняет свою работу, потому что она нужна ей. Мало где можно подстроить график под себя так, что бы оставаться на плаву ещё и по учебе. Да и деньги никогда не бывали лишними. Её мать перестала присылать их за комнату уже почти три месяца, и у Ванессы просто не оставалось выхода — либо быть выселенной и коротать ночи на улице перед занятиями, либо освободить вечера под работу. Конечно, Шарлотта пыталась уговорить её взять деньги её отца, но Несс лишь воротила носом — слишком упрямая, слишком гордая, чтобы позволить Лотти так её откровенно жалеть. Винт из группы с грохотом валится в поддон, и Ванесса инстинктивно дергается, выходя из раздумий, хватается за рукоять рядом лежавшего ножа и сильно её сжимает. Древко под её ладонью натужно скрипит. У неё было ощущение, что кто-то за ней наблюдает. И, когда ладони с чуть стертыми кончиками пальцев, проходятся по её открытому животу, ответ встаёт вне всяких сомнений. — Тебе очень идёт сетка. Отвести взгляд от твоих бедер становится совершенно невозможно, когда ты её носишь. Его рука скользит по впалому смуглому животу, а голос с усталой рабочей хрипотцой звучит совсем близко к уху. Ванесса впивается ногтями в рукоять ножа, и одного его нахождение в её руке даёт ложному чувству защищённости выйти наружу. Хотя кого она пыталась этим обмануть. Рядом с Аланом она никогда не ощущала себя в безопасности, с самого первого дня их знакомства. Она не могла объяснить природу этого чувства, но в присутствии профессора ей было некомфортно и тревожно. Обычно себя так ощущают косули, за которыми внимательно и монотонно наблюдает тигр, притаившийся среди ветвей кустарников. Хруст веток — стук его шагов — и вот она уже готова подорваться и бежать, лишь бы спасти свою жалкую шкуру. Ванесса откидывает голову назад и опирается затылком о его острое плечо — Алан худой и тонкий, как лань, в нём одни лишь кожа да кости; и все равно его многочисленные костюмы идеально на нем сидят, безукоризненно чётко подчёркивая гордый стан и угловатую фигуру. Кончики его пальцев рисуют у неё над пупком древние мертвые знаки. Ванесса знает несколько из них, приходилось в детстве занимать себя чтением всего подряд, пока гостила у друга отца, и это определённо знаки древних эскимосов. Оккультные знаки, которые использовали в честь жертвоприношения животных Древним*. А иногда и людей. От воспоминаний о древних шабашах, столь таинственных, глубоких, ужасных и неизученных, словно бездна морская, Ванесса вздрагивает, и её пробирает озноб. Это зло в чистом виде, и Алан с ним связан — она подсознательно знает об этом, ведает, пожалуй, больше, чем каждый второй слепец их университета. Поэтому она ему и нравится; безумно, прагматично, необдуманно. Друзей держи близко, но врагов много-много ближе. Алан целует её за ухом, переходит на шею и спускает ладонь ниже, двумя пальцами давя на выбритый лобок. Его губы растягиваются в улыбке; даже если она скажет, что не ждала, то он Ванессе ни за что на свете не поверит. — Отпусти меня. — А тебе всё ещё нравится играть в невинность и строить из себя жертву. Тебя это заводит, я знаю, дорогая, знаю. — он вылизывает знакомый ему шрам от ножа на плече и больно прикусывает выступающую косточку. Они находятся в слепой зоне — камеры не должны будут заметить, но прослушка... Единственный вздох, стон, скрип — и она вылетит с работы быстрее, чем Хаск выпишет ей чек с зарплатой. Ванесса закусывает тыльную сторону ладони, хищно впивается зубами в ребро. Во рту встаёт привкус металла. Она сдавленно мычит и жмурит глаза до крутящихся вспышек маленьких солнц под веками. Алан прижимает её силой животом к стойке, хватает свободной рукой за горло, и Ванесса давится вздохом. Её ноги дрожат, когда он щёлкает пряжкой ремня и закрывает ей рот ладонью. — Тише — тише, дорогая. Если нас услышат, у тебя будут проблемы. «Как будто бы я не знаю этого, урод» Ванесса должна была оттолкнуть его. Она должна была развернуться и отвесить ему пощечину, сохранив тем самым свое достоинство, которое сейчас упало ниже некуда. Но она лишь думала об этом, пока её же руки, перепутанные с руками Алана, помогали ему приспустить её джинсы до коленей, поддеть сетчатые колготки и с треском тонких нитей порвать их. Максимально размеренно он вдавливает её бедрами в стол, и Ванесса впивается в его ладонь зубами. На её светло-зеленые глаза наворачиваются слёзы от невозможного удовольствия и низости происходящего. Если Алан хотел — он брал. И она всегда ему отдавала то, что он хотел, как бы потом ни злилась на себя после. Он был подобно болоту, в которое с каждым разом её затягивало все сильнее и сильнее. Ванесса обещала себе ещё две недели назад, что порвёт с ним. Но вот он снова здесь, рядом с ней, и она позволяет ему трахать себя возле подсобки, и они до сих пор вместе. Проблемы была в том, что, на самом деле, Ванесса не хотела расставаться с ним. Понимание этого грызло её где-то внутри, глубоко-глубоко, пугая своей покорностью и спокойствием. Это были больные отношения, ведь Ванесса знала, что Алан — убийца. Она невольно подаётся вперёд, позволяя его пальцам скользнуть ниже, захватить бугорок клитора, тонкими пальцами стимулируя его. У Алана такие пальцы, боже, думает Несс, что от одного взгляда на них её белье намокало на его лекциях, и хотелось кончить. Когда он потирал их во время объяснения новой темы, она старалась не смотреть на него, а в тетрадь с лекциями — и все равно, когда он выписывал терминологию или ленту времени на доску, смотреть приходилось. Невыносимее становилось ближе к лету, когда он начинал закатывать бесстыдно рукава, наверняка зная, что она смотрит. И как она смотрит. Алан знал Ванессу лучше, чем она себя, и это не могло не пугать. Она ощущала себя в такие моменты книжкой, лишённой прочной защитной обложки; толстой, как слоновья кожа. От хватки его ладони на горле она вздрагивает и хватается руками за острый край столешницы — Ванессу трясет от нехватки воздуха, и она давится хлюпающими звуками. И только когда с её губ начинает тонкой цепью свисать слюна, Алан резко разжимает ладонь, выпуская пальцы из её рта. Ванесса опирается слишком сильно на столешницу и всё-таки не выдерживает — хриплый стон, смешанный с кашлем, прорывается. Огненная вспышка боли в пораненной ладони, пожар в лёгких и ускорившиеся толчки Алана — и она кончает. Ноги у неё подкашиваются, приходится сильнее опереться на больную руку и сокращающиеся мышцы живота. Алан сбито дышит в её шею, не выходит, потным лбом прижимаясь к её загривку, целует с бесконечной любовью и благодарностью в шейные позвонки, движущиеся от поворота её головы к нему. — Как же мне не хватало тебя, Несс... И Ванесса клянётся, что только ради этих слов она уже будет готова сделать все что угодно.