Bad ideas

— Сыграй на мне, как на скрипке, Рози. Сыграй. Её шепот опадает воздухом возле её уха — тягучий и сладкий, патовый, опутывающий нитями мёда. Верх её платья приспущен, соски в ожидании, твердые и круглые, словно бусины, выгодно выделяются на тёмно-серой коже. А в глазах пылает любопытный, голодный огонь. Решится или всё-таки нет — главный вопрос, незримым гостем поселившийся в этой комнате на несколько едва уловимых секунд. Рози проводит по её спине кончиками пальцев, подцепляет ногтем завязки и расшнуровывает их дальше. У неё пальцы настоящей пианистки, длинные и худые, проворные, затёртые больше у указательного, как у скрипача, и дергающие нетерпеливо за ткань, как у гитариста. Не женщина, а духовой оркестр — проскальзывает мимолетной мыслью у Вельвет в голове, пока ладони в беспорядочной ласке оглаживают аккуратно заколотые на затылке волосы. Изначально она пришла сюда, конечно же, не за этим. Всему виной была скука — всепоглощающая и манящая; она раздразнивала аппетит к новому, приравнивая его к глупому, почти детскому любопытству, когда Вельвет, болтая ножками, вполуха слушала разговоры Вала и Рози о её бизнесе, коррупции, капитализме и прочих занудных вещах. Вельвет, пускай и казалась простой, словно соха, таковой, на самом деле, не являлась — она просто привыкла не уделять вопросам политики слишком много времени, потому что бывшие смертные интересовали её куда больше. Их мимика, эмоции, жесты. Внимание. Желания. Это будоражило куда сильнее, чем политические интриги, даже с приходом в ад не заканчивающиеся. Рози тоже ей казалась не простой — за маской показательной любезности хранились скелеты похлеще её, Вельвет, собственных. И когда у неё получалось застать эту, несомненно, удивительную женщину за её любимым, отвлеченным делом, она могла заметить их тени, отбрасываемые на приглушенно-розовые стены магазина, ожидающие своего часа. Валентино тоже был ценителем некоторых оставшихся от человеческой жизни вещей — например, таланта к музыке. Вельвет очень хорошо это знала, поскольку и сама развлекала в свободное время босса и пением, и танцами. Она у него была звёздочкой с большой буквы, не меньше, чем тот же прославленный Энджел, поэтому можно было сказать, что и её музыка тоже интересовала. Что было важно для Вала, то было важно и для неё. И проигнорировать умение Рози играть на нескольких инструментах, конечно же, никто из них двоих не смог, когда женщина мимоходом скромно об этом обмолвилась в разговоре. Вельвет обратила на неё пристальное внимание именно в тот момент, когда Рози, стянув тяжелую черную ткань с рояля, плавно опустилась на низкий крутящийся стул перед ним. Её лицо излучало спокойствие, лукавость и умиротворенность — она выглядела не иначе как сама Джоконда, сошедшая со своей загадочной улыбкой с картины. А когда её пальцы коснулись белых клавиш, извлекая из них яркую, красивую мелодию, — они восхитительно легко, безошибочно и отточено наигрывали её, словно для Рози это действо само по себе ничего не стоило, — то Вельвет поймала себя на мысли, что хочет попробовать также. До скрежета острых зубок друг о друга хочет, чтобы эта женщина научила её усидчивости, дисциплине и музыкальной грамотности, которой обладала сама. Вал наградил её рукоплесканием и предложил тогда выпить. А Вельвет, когда босс уже покинул магазинчик, задержалась, подошла тихо-тихо — бесшумно, почти робко — и спросила наивным наигранным голоском. — А меня, Рози? Меня научишь? — и так отчаянно, так задушевно звучала её просьба, что не привыкшая к чужому долгому обществу Рози не смогла ей отказать, хотя отказ уже скребся у неё на кончике языка. Она умела говорить «нет» мужчинам, наглым и, зачастую, халатным по своей природе. Но с девушками у неё опыта общения было куда меньше. Как позитивного, так и негативного. Для Рози это был своего рода эксперимент. Вспыхнувшее в ответ любопытство. Потому что научить дисциплине девочку вроде Вельвет — бойкую, живучую, яркую, неусидчивую и непослушную, — было настоящим испытанием. А кому, как ни ей, приходилось их с достоинством переносить ещё при жизни? Уж малышка Валентино навряд ли сможет её, матерую в этом вопросе, сильно удивить. Но она смогла. Тем, что оказалась послушной, тихой, внимательной. Робкой и трепещущей перед женщиной, у которой опыт на два столетия больше, чем у неё самой. Она смотрела на неё, как на настоящего мастера. И эта покорность заставляла её тайный подвал, заполненный скелетами, оживляться. Сначала они пытались освоить ноты. Вельвет разучивала их нехотя, но только когда оставалась одна — стоило Рози к ней вернуться, девочка принималась активно практиковаться, даже несмотря на проскальзывающие, бьющие по ушам ошибки. У неё не было таких же изящных красивых пальцев, как у Рози — едва ли их ладони можно было сравнить, пальцы Вельвет, если их прижать, были на одну фалангу меньше, — но упорства ей было не занимать. Так что, подпилив длинные ноготки, она всё равно возвращалась каждый день, опровергая домыслы Рози о том, что девчонка совсем скоро бросит это дело, больше не вернётся. Вельвет любила, когда их пальцы соприкасались. Когда ладони Рози, в попытке правильно поставить её руки, ложились сверху, — длинные и такие изящные, они направляли её, словно руки марионетки в сетях умелого кукловода. Оставалось дёргать за ниточки, когда ты не встречал сопротивления, и марионетка пускалась в пляс. В такие короткие мгновения близости внутри Вельвет трепещущей бабочкой взлетало желание, горячей волной оседающее на внутренней стороне бедра. И голод — оно же любопытство — вспыхивал только сильнее. Следующей на очереди шла скрипка. С ней было сложнее. Она требовала много сил, терпения и времени. И, к сожалению, теперь не только от одной дорогой Вельвет. Вельвет, отдельная благодарность её комплекции и росту, попросту не удерживала инструмент, как бы ни старалась, постоянно роняла его и сильно по этому поводу расстраивалась, словно настоящий ребенок. Её щеки раздувались, кулаки сжимались так яростно, что подпиленные ноготки впивались во внутреннюю сторону уставших ладоней, а ножки, крохотные, с бубенчиками, как у феи, топали по полу в яростной истеричной манере. У Рози эта невинная капризная инфантильность вызывала внутренний трепет, поскольку с другими демонами и сама Вельвет была совсем другой — её эмоции сводились к квинтэссенции настоящего хаоса и кровавого безумия, сияющей одной клыкастой улыбкой, от которой враги Валентино начинали дрожать и впадать в беспамятство. (потому что прекрасно знали, на что она была способна с её изощрённым умом.) Но с Рози она была совсем другой. Эта была та самая ступень, когда Вельвет, достаточно зауважав её, стала называть Рози в редкие моменты тишины не иначе как «Учитель». Вот и сейчас это «позывное» слетало с её губ с приглушенными полувсхлипами, полустонами, потому что она была такой восхитительно влажной, терпкой и податливой под её руками, что иначе и быть не могло. У Вельвет бы язык не повернулся назвать Рози иначе. Рози, выглядывая затуманенными острыми охотничьими глазами из-под её юбки, целуя её под коленной чашечкой и выше, ставила для себя очередную невыполнимую цель. Научить когда-нибудь Вельвет любовно, по-настоящему играть на скрипке.