Апелляция

      До Выхода смерти люди выходили в космос, но это не было главным. Они были связаны глобальной сетью интернета — и это не было главным. В современных реалиях даже ребёнок способен скачать и распечатать себе хоть мини дрон, хоть протез на любимую куклу — Фреджайл немало сил потратила на то, чтобы это вновь стало обыденностью для всех.       Но людям нужны, в первую очередь, другие люди. Когда не получаешь желаемое (или необходимое?), особенно больно это осознавать. Она открывает дверь.       — Ваша пицца, мэм. — Подросток, почти что мальчик, протягивает заказ. Намётанный глаз цепляется за яркую эмблему на спецовке, вызывая подобие улыбки. Ещё бы, курьеры необходимы повсюду: одни проходят пешком тяжкие километры, другие же легко порхают среди городских блоков. Их вклад нельзя недооценивать.       За еду рассчитались заранее и доставщик порывается уйти, как его останавливают. Чужая рука трогает за плечо:       — Стой, — просит Фреджайл, отступая. — Вот, возьми.       Пара простых манипуляций и их браслеты перемигиваются.       — Спасибо, мэм. — Он выглядит немного смущённым, но вместе с тем обрадованным. — Приятного вечера.       В мире, который они потеряли, так делали на порядок чаще. Это, полагает Фреджайл, — ещё одна связь, которую можно восстановить.       Катаклизм замер на краю реализации. Сколько времени прошло, месяц, два? В любом случае, этого оказалось недостаточно, чтобы привести мысли в порядок.       Их всё так же атаковал хаос. Не давил неподъёмным грузом, как это бывает с другими, и уж точно не лишал рассудка, как не должно было произойти с ней. Незаметные, но настойчивые волны подмывали берега разума. Достаточно сильно, чтобы иметь дурное настроение с утра и барахтаться в тоске вечером; достаточно слабо — чтобы что-то предпринять в ответ.       Огни за пластиковым окном давно приглушило синим, часто само получалось так, что путь с работы до дома пролегал во тьме. Пускай это всего лишь бетонная дорожка между двумя корпусами.       Наполненная до половины ванна гостеприимно парит.       Кому-то нравится расслабляться под шум дождя и ветра; другие отстаивают антикварные мотивы либо выдумку программного кода, заботливо скомпилированную под определённые нужды. Это всё не то.       Небольшой прибор транслирует голограмму пламени, а из динамиков мерно трещат поленья. Обнажившись, Фреджайл нарочно задерживает взгляд на зеркальной поверхности, прежде чем опуститься в воду. Приручённая стихия принимает все неровности тела. Её объятия горячи настолько, насколько тебе будет угодно.       "Если бы всё работало так просто."       Пар превращается в дым, а кожа Фреджайл вскипает и дыбится. Она — средневековая ведьма, сжигаемая на костре. Или их варили в котлах?       Перед тем, как сделать это, их ещё и судили. Те, кого они знали очень хорошо, наверняка сидели в первых рядах.       Фреджайл не ходила на слушанья. Её приговоры появлялись из воздуха и тут же приводились в исполнение.       …а ещё в те времена придумали специальные документы, которые мог приобрести любой. Для них было отдельное слово, для бумаг, с помощью которых меняли золото на отпущение грехов. Читай, успокоение души. У главы "Фреджайл-Экспесс" достаточно денег. Но если бы такая вещь взаправду существовала, их не хватило бы и на пару букв.       Сэм — нечто большее, чем просто человек и Берега тут совершенно не причём. Он заслуживает лучшего, чем то, что она собой представляет. Ладони скользят по дряблой коже на рёбрах, не по возрасту легко отходящей от мышц. Это не единственная причина, почему он ушёл но, чёрт возьми! Как невыносимо приятно думать, что она достаточная.       Бриджес прекрасен во всём, что он делает, потому что при любых обстоятельствах делает это правильно. Мыслями о нём беспокоить эфир не стоит.       То ли дело Хиггс.

***

      — Соскучилась по мне, а?       Хиггс заразно смеётся, устроившись на вершине валуна. Он не удивлён визитом, но забытая способность производить смех, казалось, озадачивает его самого.       — Так и знал, что не выдержишь и вернёшься за мной. Или… — он свёл бледные брови, — может, ты тоже хочешь остаться здесь?       Эмоции на её лице всегда проступали куда красноречивее, чем персональный штрихкод на лбу. Катастрофичное неумение надевать и носить маски, досадное и в чём-то — невыразимо глупое. Оскаленный рот Хиггса непроизвольно кривится. Среди человеческих изъянов, простота — один из самых жалких.       Взирая снизу вверх, ему и не думают отвечать. Он свешивает ноги.       — Нравится мой новый Берег? Он довольно изменился, можно сказать, эволюционировал в лучшую форму. — Рука благодушно окинула владения. — Отныне здесь нет ничего лишнего и глаза, как видишь, не слепит.       Каменистый остров едва ли занял пяти метров в длину. Карминовое, почти бордовое солнце зашло на две трети да так и застыло. Его лучи красят фигуру в цвета войны.       А у самой воды блестят омытые прибоем крохотные кусочки золота.       — Должна была убедиться, что ты не убил себя. — Фреджайл совладает если не с мимикой, так хотя бы с голосом. — Вижу, с этим тут всё в порядке.       Инстинкты кричат, что она уйдёт.       Расколотый разум нашёптывает иное.       Сколько вариантов для того, кто представлял эту встречу тысячи раз? Улыбка сходит на нет. Оскал забивается в уголки рта, словно побитый хищник в своё сырое логово.       Заточение было долгим.       — Милая Фреджайл! — Он по инерции хлопает в ладоши. — Быть может, кто-то запамятовал, но ты не оставила мне ни единого инструмента для самоликвидации. Не слишком-то человечно, как считаешь?       Она как плохо настроенный инструмент, играет, не попадая в ноты: миловидное личико, совсем свежее для этой израненной ветрами скалы, искажает зеркальное выражение самого Хиггса. Отвращение или боль — не понятно, что именно превалирует в нём.       — Если ты уронил свою зубочистку в воду — это не моя вина.       Руки по-прежнему сжимают зонтик.       — Ах, ты об этом? — Ножик в форме когтя сверкает алым. — Это средство для бытовых нужд…       Хиггс рядом так стремительно, что полы его одеяний следуют погодя. Фреджайл портуется.       На то же место, где и стояла.       — …так, колбаску подрезать. Видишь? — Он крутит лезвием перед её глазами, так и эдак. Подобным предметом режут только верёвки и людей.       Гостья больше не реагирует и, в конце концов, ему надоедает:       — Так что, сразу перейдём к оскорблениям или стоит немного обождать?       О, Фреджайл — правильная девочка. Она обязательно объяснит, что пришла не за пустыми препирательствами, а в процессе осознает реальные причины. Заодно и поделится ими, как будто виной кого-то можно удивить.       — Мне не нужно оскорблять того, кто сделает это сам. — Она садится, беспечно повернувшись к солнцу. Хиггсу нельзя доверять, оба это прекрасно понимают. Он и сам бы себе не доверился. Стало быть, это не имеет веса. Хиггс ловит себя на мысли, что лучи в этом умирающем небе не жгут зрачок, а ласкают его.       Глупости позволительны для смертников. Он опускается рядом.       Хорошие девочки влюбляются в смешливых мальчиков. Когда они были представлены друг другу, Хиггс улыбнулся и отвесил старомодный поклон. Выбравшись из отчего убежища, как из ненужной скорлупы, он довольно скоро сообразил: улыбаться необходимо так часто, как это возможно, то есть, почти всегда.       …девочка ему понравилась, но взращённый в душном бункере мальчик навечно застрял на том этапе, когда дёргают за косички. Он не ведал другой любви, но смутно понимал одно: оно заслуживает лишь того, чтобы это сдерживать.       Глупый Хиггс. Остаётся крикнуть "кто виноват?", потому что правило для них не сработало.       Чудо не произошло ни для него (хотя он не раз видел их издалека), ни для Фреджайл — иначе бы она здесь не сидела, выпустив из поля зрения. Совсем, как раньше: ей по наивности казалось, что они смотрят в одну сторону, а ему, по тому же незнанию — что в стороны разные.       Быть может, для них обоих уже слишком поздно, но для чудес абстрактных, безличных, найдётся немного места?       В голове привычно срабатывает предохранитель, который уверен, что всё бесполезно: он умрёт, так или иначе. И ей отведен не самый длинный век (тем более Хиггс приложил к тому свою руку), но молчание убивает быстрее, он, чёрт возьми, и так молчал целую вечность, задолго до того, как оказался заперт в безвременье на жалком клочке земли. Во время драки Сэм не был аккуратен — случайный удар оставил Монагана без часов.       — Мне это казалось забавным. — Он берёт за локоть и тянется к застёжкам на чёрной кожанке.       Фреджайл смотрит с недоумением, замечая кивок в свою сторону.       Хиггс мало отличается от эфемерной мысли. Его, отрезанного от остального мира, почти что не существует.       Быть может, поэтому она позволяет?       Клац. Клац.       На Берегу не холодно и не жарко, потоки ветра не меняют температуру объектов, стоящих у него на пути. Чужие пальцы невесомо выковыривают заклёпки из гнёзд. Ещё до того, как они безнаказанно потянут за змейку, Фреджайл ощущает: что-то меняется. Неуловимое, необъяснимое. Это можно было бы списать, на что угодно: взвесь хиралия в воздухе, сатанеющее чувство униженности, полёт фантазии наконец. Оно наплывает волной и спекается с поражённой кожей... вряд ли в её жизни было что-то более отвратительное, чем то, чему она даёт жизнь прямо сейчас.       Хиггс с предвкушением и опаской вглядывается в бесстрастное лицо и ничего не находит.       "Моё имя Фреджайл, но я не…" — Знаем, плавали. Он не раз выслушивал этот бред.       — Это тебе тоже кажется забавным? — Вопрос раскалывает мистерию на частицы. Он всё портит.       — Ты что, меня совсем не слушала? Я говорил "казалось". — Он снова открывает рот, но заставляет себя заткнуться. Его рука перехватывает узкую ладонь и ведёт по её же ключицам.       Кожа абсолютно ровная.       Монаган не моргает, пытаясь до последней капли запечатлеть события. Его грубо отталкивают, короткий зрительный контакт прерывается, Фреджайл не знает, куда смотреть и надо ли смотреть вообще; обшаривает бока и грудь, проникая под майку, не удосуживаясь попросту взглянуть на руки, такие же гладкие, как им положено быть. Женщина взрывается смесью неверия и восторга, правда, последний уносит ветром.       Оно того стоило?       — Как? Как ты это сделал? — Она всё продолжала по-детски трогать себя. — Я думала, что Амелия…       — Предала меня так же, как я тебя? — Лихой оскал давят в зародыше. — Да, это так. Но этот Берег это не Амелия, Берег — это я. Ну конечно, куда тебе? Удивлён, как ты вообще научилась прыгать, если тебя этому никто не учил.       Фреджайл теперь действительно не слышит его, пропуская колкости утекать мимо.       — Спасибо.       Жизнь в бункере была скучной, одно время он много читал. И мог бы с уверенностью заявить, что скоро полночь, а значит, Золушка превратится в тыкву.       — Ты же понимаешь, что это иллюзия? Она растает, как только уйдёшь.       Берега поистине прекрасны. Возможность передвигаться по ним, прыгать с одного на другой, не сравнить ни с чем. Наблюдать столь многое и не видеть очевидного в упор — сколь велик сей грех на плечах её? В хорошем вопросе содержится половина ответа. Этот не такой, стало быть, его придётся искать на ощупь.       Фреджайл находит себя абсолютно потерянной в своей незаконченной наготе: куртка и рубашка отброшены в сторону. Она чувствует, что делает правильные вещи неправильным способом, вероятно так же, как делала это всегда. Вот, почему всё провалилось.       Она терпит поражение одно за другим, это похоже на издевательство.       Поэтому прежде, чем разоблачаться самой, стоило бы помочь тому, ради кого это всё и затевалось. Фреджайл собирается с силами, предвосхищая борьбу, и наступает.       Хиггс больше не смеётся, а бежать ему некуда.       — Что ты делаешь?       Он выставляет руки перед собой, исхудавшие, но такие же цепкие как в тот день, когда вздёргивали голую женщину перед собой, когда хватали за волосы и толкали под косые верёвки темпорального ливня. Это руки артиста и убийцы.       Развести их в стороны невообразимо просто.       Он не противится почти так же, как пару минут назад не противились ему: мучительно, но стойко. Вот только отрешиться не выходит, всё-таки они очень разные и отчаяние переживает каждый по-своему. Он полагал, что уже перешёл свой рубеж, но его снова уронили головой в жизнь. Его губы дрожат.       Фреджайл стаскивает пыльный балахон, их пальцы постоянно сталкиваются, ведь он не знает, куда себя деть. Они надолго вязнут в застёжках, путаются в рукавах, избегая смотреть друг на друга, будто случайный взгляд развеет наваждение, вынудит прекратить. Как если бы они в одночасье поняли, что их время давно истекло.       Хиггс хочет что-то сказать, но выходит лишь хрип. Он перестаёт пытаться.       Женская фигура забирается сверху, пришпиливая к материи Берега и закрывая от неё же. Они не целуются. Спрятаться, находясь так близко, нелегко, но упорства им не занимать.       Красный ветер подгоняет в спину.       Ей не помогают — впиться в бёдра и замереть — это не содействие. Острые чувства раздирают на части, когда Фреджайл замечает, что её не хотят. Или не могут.       Монаган отворачивается, насколько то позволяет глыба за спиной. Переспелые слёзы катятся по щекам, подсвеченные собственным алым солнцем. Их цвета не разобрать.       — Я бы вернул, как было, — говорит он. — Но я не могу.       Если завалить этот остров телами его жертв — он уйдёт под воду. Или будет торчать до неба, как Вавилонская башня. Фреджайл не была той, кто виновата, но той, кто мог это предотвратить.       — Я знаю, Хиггс.       Розовые губы ласкают буквы на его лбу и упорно следуют ниже. Их пачкает солью. Причины продолжать становятся неясны, но сдаваться рано.       — Я хотел уничтожить то, чего не мог получить. Откуда мне было знать… — слова тают на кончиках недодуманной мысли.       Ей всё же удаётся словить его, вжимая затылком в холодный камень.       — Ты мог попросить. Дать мне знать, понимаешь? Просто попросить.       Она второй раз за вечер смотрится в зеркало, только теперь это чужие глаза. Хиггс молчит, речь застряла в горле, он вот-вот подавится, его надо спасать немедля. Фреджайл наконец целует и осколки их обоих занимают свои места. Он почти что реанимирован.       — Ты тоже…могла. И я бы не стал. Я дурак.       Её отчаянно толкают навзничь, но, о, горе! Она готова ко всему и к этому тоже. Крепкие объятия на грани насилия становятся тем спасательным кругом, что выносит их на твёрдый, пускай и неизвестный берег.       — Тогда я тоже дурак, — отвечает Фреджайл. — А теперь скажи мне, чего ты хочешь прямо сейчас.       Тёмные волны беснуются, заглушая голос, но всегда можно прочесть по губам.       "Забери меня отсюда."       Что имел ввиду Сэм, когда его браслет перестал отвечать? Да то же самое, что и Хиггс в попытке подорвать весь мир. Так или иначе, они просто делали свой выбор. Между Америкой и собой Фреджайл, впервые, тоже выбирает себя.       Голова идёт кругом после прыжка в реальность, но сильные руки подхватывают её.