Апелляция

      Хиггс как бомба замедленного действия — бросай её в яму да уноси ноги. Коммуникатор пингует его расположение, равномерно мигая зелёным. Тем же цветом пока что пикает и таймер на шкале его терпения.       Глаза давно слипаются, но Фреджайл не желает упустить момент, когда Монаган всё-таки взорвётся. А он обязательно это сделает — то лишь вопрос времени. Много ли ума надо, чтоб сложить два и два?       Голова ноет от давления, маслянистый вкус криптобиотов залип во рту — этим вечером она «прыгала» более, чем достаточно. Вроде бы Хиггс нарочно испытывал её на прочность, напрашиваясь на спринт по самым удалённым точкам… однако чем охотнее она соглашается, тем заметней тревога искажает его лицо. Было ли это тенью заботы или той самой завистью, что незримо расколола их давным-давно?       Фреджайл не сильна в психологии. Понимай она хоть десятую часть необходимого — её жизнь не лежала бы трупом со сломанным позвоночником. Всё было бы по-другому. А пока у неё есть новый контакт без имени, размаянная лихими предчувствиями душа и бесконечная усталость.       В конце концов, сон смывает её.       Ей снится шкатулка Пандоры. Непослушные руки самовольно снимают резную крышку, выходя из-под контроля и делая беспомощным зрителем собственной судьбы. Казалось, этого достаточно, чтобы сон обернулся кошмаром, но по-настоящему жутким его делает то, что её транслируют в прямом эфире. И каждый пользователь сети тотчас узнаёт, чья же это вина.       "Это не я" — пытается пояснить Фреджайл, но голос позорно срывается, а потому ей никто не верит.       Несомненно, она снова проиграет. Но разом больше, разом меньше — уже не столь ощутимо.

***

      Старое убежище не вгрызается в череп так глубоко, как можно было бы предположить. Хиггс рассеянно бродит вдоль стен, испещрённых заметками и надписями, отмечает некоторые изменения: Сэм всё-таки принял его давнее приглашение. Он слабо ухмыляется, усаживаясь за компьютер, с малой надеждой на сообщение в свой адрес. Машина приветливо загорается, но никаких новостей не предлагает. Записок от руки, разумеется, не оставили тоже, потому что нет смысла писать тому, кто должен быть мёртв.       Или тому, кто безразличен.       Виски до сих пор хранят тепло женских ладоней, вспотевшая кожа на лбу отдаёт прохладой при движении. Это так глупо и непочтительно — просить оставить его в одиночестве, после того, что случилось (и вечности на Берегу), но Фреджайл снова превосходит сама себя и проявляет мудрость — способность находить правильное решение, когда число неизвестных непозволительно велико.       Хиггс нередко решал такие уравнения. И всей его совокупной мудрости не хватило даже на то, чтобы отвести руку с тату-машинкой от собственного лица. Чего уж говорить о большем?       Он сам оказался числом в витиеватом выражении, а потом его, по классике, приравняли к нулю.       Россыпи снимков на стенах взирают с немым укором. Но протянутые между ними нити, ярко-красные и плотные — меркнут перед единственной реальной связью.       Связью, на которую он никогда не рассчитывал.

***

      — Нашёл, что искал?       Фреджайл застаёт его неподалёку от бункера, в кои-то веки не замотанного, как капуста, и щедро облитого зенитным солнцем. На его бледном лице мелькает облегчение, что легко перепутать с радостью. Он хлопает по пыльному грунту.       Предложение принимается.       — Я ничего не терял. Вон, решил убраться. — Он равнодушно кивает в сторону и гостья замечает потухшее пепелище ниже по склону. И правда: запах горелого пластика ещё не успел улетучиться насовсем.       — Интересно, что там было.       — Ничего стоящего, как и всегда.       "Он сгниёт, — понимает Фреджайл и мысли мечутся, как мыши. — Обернуться в труху проще, чем сделать вдох, если не имеешь цели".       Она чувствует себя фокусницей в детском хосписе, когда достаёт из закромов жирного криптобиота. Существо издаёт едва уловимый писк. Его протягивают без улыбки, потому что воспоминания…       — Хочешь?       Хиггс дважды переводит взгляд с личинки на неё и обратно.       — Я такое не ем, — кривится он, — оно живое.       — Могу откусить ему голову. — Уголки её губ всё же дёргает вверх. — Тогда пойдёт?       Возникшая в воздухе неприязнь рассеивается:       — Я отказываюсь на это смотреть!       …воспоминания слишком свежи.       Тельце криптобиота довольно скоро придаёт сил. Это отдалённо напоминает сахар, долгожданную конфетку средь напряжённого трудового дня. Но конфеты, как и любая пища, бывают куда вкуснее, когда ими угощают друг друга.       Застывшее между ними молчание становится неловким. У Фреджайл множество ресурсов, но который из них следует предложить?       Хиггс как чемодан без ручки: нести тяжело, ронять — опасно.       Вне всякого сомнения, он очень способный. Может и в физику, и в химию; умеет чинить, взламывать и стрелять в десятку. А ещё — убеждать, быть ярким, когда это нужно, незаметным — когда необходимо иное. Фреджайл старается не вспоминать, что существует Хиггс убивающий и, возможно, пытающий Хиггс. Взгляд цепляют покрытые письменами руки. Проблема в том, что ни одно из этих умений не нужно миру.       Потому что миру не нужен Хиггс.       Сломанный, неприкаянный, почти обезвреженный. До сих пор красивый — даже с этими жуткими экспериментами на его лице.       Также Фреджайл знает, сколь ограниченному кругу оно известно. И пускай информация о террористах лежит в свободном доступе — с каких это пор людей интересует кто-то, кроме них самих? Центральный офис Бриджеса да горстка голограмм с разных концов страны — вот и все, кто могут (и хотят) на что-то влиять. Остальным же попросту нет дела.       — Я всё хотела спросить, — начинает издалека, — ты сам придумал эту свою накидку? Выглядела неплохо.       Монаган вмиг преображается:       — Не то чтобы сам — у меня был спец по костюмам, толковый малый. Мог выкроить любые каракули. Но в общем да, рисовал я. — Он придвигается ближе. — А ты гадаешь, видно, куда бы меня упрятать, чтоб не натворил лишнего?       То был и вопрос, и утверждение.       Голубые глаза отливают былым озорством и Фреджайл чувствует: она не только поймана, но и прощена.       — Будет полезно чем-нибудь заняться, а снова стать курьером для тебя слишком скучно.       — Я был хорошим курьером, если помнишь. Одним из лучших, — добавляет с горечью. — Однако ты права, мне не интересно.       — Тогда подскажи мне, — просит Фреджайл, — я всё устрою.       Они сидят довольно близко и, в то же время, не касаясь, подобрав конечности к своим телам, как бесценные богатства, коими зазорно (или страшно) поделиться с другими. Смелость Фреджайл не всегда очевидна: ладонь Хиггса оказывается в её.       Фирменные перчатки обтягивают кисти рук. Он помнит, чьё преступление они скрывают.       — Так что ты хочешь? — звучит вопрос, как тогда на Берегу. Первый и последний.       На дне её глаз полыхают костры. И не все из них предназначены ему — то становится болезненным откровением, призывая из небытия чувство ревности и тут же, ненужное, отправляя его обратно.       — Хочу знать, — говорит он, как ни в чём не бывало, — куда делся легендарный курьер? Может, я бы вдохновился его примером и…       — Я не знаю, — звучит довольно резко, — а если бы знала, то всё равно не сказала бы.       Ему не свойственна тактичность, но к себе он привлекает с аккуратностью, будто не желая повредить нечто хрупкое.       Её дыхание щекочет шею.       — Сэм-Сэм…— вздыхает Монаган, — опрокинул малышку-Фреджайл и ушёл в закат?       Предвидя протест, объятия смыкаются сильнее. Она бьётся в его руках, но скоро понимает свою слабость, а потому уязвлённо молчит. Хиггс умел сыпать соль на раны и порой делал это так легко, словно был создан именно для этой цели.       — Понимаю, — продолжил он серьёзно, — мне тоже... нравился.       Тот человек, которого она когда-то знала, умел и утешить.       Хиггс встаёт на ноги, помогая подняться Фреджайл. Список вещей, с которыми стоило разобраться, оказался неприлично короток и добрая его часть только-только сгорела в огне. Осталось немного.