Апелляция

      Хиггс не выходит на связь больше суток, а Фреджайл и не лезет с расспросами, видит только, как тот удаляется от убежища. Перемещение довольно быстрое — пешком так не разгонишься, значит, разжился трициклом или фургоном. Карту нехотя сворачивают. "На контроле не построить отношений" — говорят психологи, но во-первых, она к ним не ходит, а во-вторых, упускает слово "счастливых", потому что счастье — это, как бы, не про неё. И не про Хиггса тоже.       Ближе к полуночи тревога достигает апогея и рука сама тянется к коммуникатору.       Текст воспринимается не столь навязчиво, как голосовое сообщение или звонок. Она вспоминает, что Монагану, вроде бы, нравилось писать, и начинает диалог с простого приветствия.       Ответа не следует, только ярким пятном расползается сигнал о помощи.

***

      Такая как была, растрёпанная и без зонтика, Фреджайл с разбегу прыгает в пустоту. Её нить Ариадны, грубо впаянная прямо в грудину, пульсирует и тянется вдаль. Не имеет значения, где находится конечный пункт: на другом конце её точно ждут.       В точке выхода встречает тьма и сотня жёлтых светодиодов самого мелкого калибра. Поначалу их свет очень слаб, это сбивает с толку.       — Хиггс!       Её крепко берут за плечи.       — Незачем так кричать.       Она готова к новому прыжку едва ли не раньше, чем признаёт голос у себя за спиной. Чужое дыхание оседает на макушке. Где-то рядом тихо играет музыка.       — Зачем ты сигналил? Я думала, ты в беде. — Возмущение заметно перевешивает обиду. Задним числом пролетает мысль, что в беду попала именно она, причём довольно давно.       Горячие руки обвивают её, душными змеями скользят по плотной водолазке. Одно неверное движение — того и гляди, сломают рёбра. Но этого не происходит. Хиггс прижимается ближе, переступает с ноги на ногу в поисках совместного равновесия и нюхает её волосы. Так же бестактно и громко, как всегда нравилось.       — Я скучал, — признаётся он и это почему-то напоминает просьбу.       Фреджайл легко подхватывают на руки, она еле успевает ухватиться за шею. Глаза, пообвыкшие к плохому свету, различают ложе, а также то, что на нём расстелено сверху.       Золотые полоски шелестят под локтями.       Всё это довольно странно и в значительной мере неожиданно, но было бы ложью утверждать, что она не желала ничего подобного. Это было праздной фантазией, той отчаянной сказкой для взрослых и некрасивых девочек, что едва не исполнилась на Берегу, но даже там оказалась обречена на провал.       — Напомни, зачем мы это делаем.       Невинные ласки прекращаются, а Хиггс чувствует, как принимает вид ещё более невнятный, чем наверняка имел до этого. Назойливый вопрос был озвучен другой стороной — то ли помилование, то ли приговор. Он заражается несвойственным косноязычием, атака недуга сильна и внезапна.       "Потому что хотим этого?"       "Потому что так советует мануал с рейтингом столь высоким, что ему в спину дышит «выход смерти» и «темпоральный дождь»?"       "Потому что я сломал твою жизнь?"       Дыхание Фреджайл почти сходит на нет, но его малые крохи продолжают стелиться по его щекам. Она ждёт, не помогая, в полумраке зрачки лишь отражают свет. Милая Фреджайл… Хиггс потеет и вертится, как уж на сковородке, но подсказок больше нет и не будет.       Слабым утешением ему служит мысль, что он здесь не единственный, кто не знает верного ответа. Да и где тот суд, который подвергнет его сомнению? Он туго сглатывает.       — Я не хочу быть один.       Он старается не думать о том, как это, чёрт возьми, унизительно. О том, что откровенность по вкусу не всем, а менее всего тому, кто её произносит; и о том, что в его признании куда больше эгоизма, чем заботы — не думает тоже.       Это будет называться заботой и помощью, потому что другим словам никто не учил.       Долговязое тело придавливает сверху, лихорадочный жар струится через два слоя ткани между ними.       Они были очень глупыми, когда не делали этого раньше. Беспечными и беспутными. Ему хотелось бы думать, что во всём виноват хиралий — он угнетает умы и сердца. Это всё вина Амелии, худшей половины Бога (целый Бог — это не только смерть, но и жизнь).       Фреджайл не отвечает и тихо стонет под его ладонями.       Кажется, напор — это то, что нужно: она обмякает и не сопротивляется, принимая любое движение, что ей дают. Если гладить её по лицу, она тянется к ласке губами; если целовать — закрывает глаза; пальцам на шее выгибается навстречу, а собственные нежности робко замирают. Всё происходит так, как и должно быть. Однако стоит всего на миллиметр забраться под одежду, как она перехватывает ласкающую руку, а загнанный взгляд впечатывается в Хиггса раскалённым клеймом:       — Пойдём на Берег.       Он отшатывается, как ошпаренный, и садится на постели. Видавшая виды накидка скрипит под его рукой: согласие не относится к тому скудному количеству вещей, которыми он может поделиться сегодня.       Ну почему его старания всегда кто-то херит?       Берега эфемерны, будто хмельной сон без сюжета и названия — время там идёт по-своему, а образы тоньше волоса. Прошло всего пару дней, но он почти забыл, как неприятна вечность взаперти.       Просьба Фреджайл заставляет вспомнить. Досадная улыбка подчиняет себе черты лица.       — Нет, — говорит он, — нет.       Здесь нет ни доверия, ни эмпатии. Будто больной с амнезией, Хиггс неожиданно осознаёт, кто и с какой лёгкостью обрёк его на страдания, а также то, что расстановка сил с тех пор ничуть не изменилась. Это знание всё время лежало на поверхности прямо перед ним, невозможно горькое, только и ждущее своего часа.       Он говорит "нет", как будто его слова когда-нибудь имели значение. Серые стены тонут в полумраке и все четыре тёмных угла жадно смыкаются вокруг (он бывал в каждом из них).       Фреджайл боится пошевелиться. Угроза, которую она представляет, куда более реальна, чем то, что занимает её собственные мысли. По-хорошему, с этим надо считаться. Она тоже встаёт.       — Я только предложила. Мы не будем прыгать, если ты не хочешь.       — Да, не хочу.       Создаётся стойкое впечатление, будто в тесном убежище незримо присутствует кто-то третий. Хладнокровный и бездушный тиран, принуждающий их совершать то ли глупости, то ли жизненно необходимые вещи, на которые так сложно решиться собственными силами. У него нет лица, он вызывает ненависть.       — Слушай, Хиггс… слушай, когда я говорю! — Её ладони обращают к себе, они больно жгут лицо. — Обещаю, я скорее застрелю тебя, чем снова оставлю гнить на Берегу. Что бы ни случилось.       Ответом ей — нервный смех.       — Ты вообще представляешь, каково это, убить человека? Ты убивала раньше? — Он не меняется ни на йоту, но в глазах проскальзывает потусторонняя тварь. — Средний Узел не был твоим, это я убивал, Фреджайл, мои руки в крови как и я весь, с ног до головы, я трогал тебя этими руками, а ты даже не поняла. Не говори мне, что убьёшь кого-то крупнее тех мерзких личинок, которых вечно суёшь себе в рот!       Её голос вновь становится ровным и спокойным. Хиггс различает, как громко звенят яйца этой невозмутимой женщины.       — Конечно, я не буду этого делать, если мне не придётся. Так что здесь ты, вероятно, прав. А твои руки — я никогда не забывала о них. Я помню их так же, как и ты помнишь мои.       Годного аргумента сходу не нашлось, а придумывать свежий — не оказалось желания.       — Не будет ли лучше, — продолжает Фреджайл, — сделать вид, что мы забыли? Хотя бы на время.       Хиггс мотает головой:       — Ты плохая лгунья, я тебе не поверю.       Дерзкие пальцы молниеносно цепляют край её верха, но тут же получают по рукам.       — Вот, о чём…       Его толкают на спину и вдавливают в постель, повторно приподнимая, дабы снять одежду.       Что бы сейчас ни задумала Фреджайл, он обязательно подыграет. Монаган крайне догадлив: в эту минуту она борется не столько с ним, сколько со своим собственным страхом, что куда как сложнее. Особенно если ты — изуродованная женщина.       Он повидал их немало.       Тёплые губы находят его, увлекая прочь от всех тех опасных мыслей, что никогда не исчезнут ни под каким предлогом. Удивительно, как один человек способен вмиг перекрыть собой половину горизонта. Это неожиданно... и прекрасно.       Разумеется, для того, кто достоин подобного.       — Эй, — шепчут ему на ухо, — просто расслабься. И не трогай руками, — добавляют погодя.       Конечности мягко раскладывают в стороны.       Фреджайл неловко вертится, стаскивая с себя штаны. Гладкий комплект был чем-то вроде термобелья — узкий, скрывающий целиком повреждённое тело. Хотелось бы тоже поучаствовать в происходящем, как-то выразить свое отношение, но Хиггс не смеет даже поднять головы. Он будет последним имбецилом, если спугнёт её своими действиями.       Если Монаган и умел в этой жизни что-то полезное, так это ждать. Впрочем, ожидание не длится долго: он стонет, как подросток, звонко и коротко, тут же одёргивает себя, а сверху льётся несколько иной звук.       — Неужто я слышу смех? — растерянно говорит он, язык не слушается. — Ты что, надо мной смеёшься?       Фреджайл неспешно поднимается, чтобы затем резко опуститься вниз.       — Допустим, да. И что ты мне сделаешь? Тсс! — Она упреждает любое движение. — Ты должен доверять мне. Иначе ничего не выйдет.       Амплитуда уходит вверх. Хиггс задыхается снова.       Фреджайл склоняется к его лицу своим, безупречным и бесстрашным. То лицо продажного ангела, уличившего в грехах: его крылья до невозможности белые, но глаза закрываются перед беззаконием. Любой другой отправил бы его в ад.       Монаган опять чувствует себя ведомым и слабым, совсем как раньше перед Амелией, но по какой-то невероятной причине это утрачивает своё значение. Хиггс не знал женщин в целом и Фреджайл в частности, однако на краткий миг ему захотелось отдаться неизвестному без остатка. И он сделал так.       Жаркое тепло рвётся наружу, переходя из одного тела в другое. Фреджайл порывается встать, но Хиггс удерживает её за бёдра своими мокрыми лапами. "Теперь-то можно" — думает он, отмечая присущее ему паскудство мыслей. Вслух же хрипло произносит:       — Медстанция рабочая, всё в порядке.       — Не переживай так, я стерильная.       Монаган не знает, что отвечают на такие заявления, поэтому не реагирует вовсе. Осмелевшими руками он медленно изучает чужую плоть, больше всего на свете пугаясь возможного отвращения. Однако если не смотреть и не особо усердствовать — оно не так уж и плачевно. Кожа ног страдает от старости несколько меньше, чем всё остальное, а до внутренних органов эта дрянь добирается слабо.       С его лёгкой руки они меняются местами. И пускай Фреджайл влажная и горячая, времени ей требуется значительно больше. Однако ж, Хиггс очень хорош в изучении практических пособий. Потому что талантливый человек талантлив во всём. И музыку подобрал весьма недурственную…       — Хиггс? — Фреджайл легонько толкает под бок, — ты уже спишь?       — Мм? Нет ещё, а что?       Некоторое время длится молчание.       — Я хотела сказать тебе кое-что. Насчёт дума и всего остального. — Она приподнимается на локте. — Пока что мои способности — полностью твои, но пройдёт полгода или год — и я не смогу больше использовать их. Никто не сможет.       Признаться, Хиггс не был поражён этим откровением. Об уходе сверхъестественной дряни не судачил только ленивый. Если подумать, к этому всё и шло.       — Я знаю, Фреджайл, знаю.       Ему не стыдно за то, что этого часа он ждёт с нетерпением.