Лишь чуточку Ванили

Когда я проснулась, Ли рядом со мной не было, а из кухни доносился аромат наивкуснейших блинчиков моей мамы. Когда я после душа выползла на запах, моя родительница и псевдо-невеста оживлённо обсуждали моё детство, и мама даже демонстрировала дикий компромат, за который я бы собственноручно её за решётку засадила: снятые на телефон черно-белые фото меня на горшке, меня-голопопика, и меня годовалой, с хомячьими щеками до колен. Мне кажется, даже Ванилька уже успела рассмотреть эти убогие снимки, и теперь со смехом и жалостью на меня пялилась. Спасибо тебе, мамуль, от всей души! Ли сидела на барном стуле, увидев меня, она улыбнулась и притянула меня к себе поближе так, что я оказалась между её раздвинутых ног, и, обняв за талию, чмокнула в щёку, слава богу, уже давно не такую пухлую, как на фотографиях, чем вызвала неожиданное увлажнение в моих интимных местах. Какого чёрта?! Я ведь её, типа, терпеть не могу! Или уже нет?! – Доброе утро, малыш! – своим низким голосом произнесла она прямо мне в ухо, и я поняла, что снова потекла, да что, блин, со мной такое?! Это двухнедельное воздержание даёт о себе знать?! По-хорошему, надо бы отстраниться, потому что, сама не знаю почему, но почему-то надо, и немедленно! Потому что это странно, что у меня на неё такая повышенная влажность с утра, да ещё и мурашки какой-то дикий забег на моей коже устроили: стоило Ли до меня дотронуться, даже нечаянно, они толпой мчались на это место с криками: «Погладь нас, погладь нас ещё!». Совсем офонарели?! И она, похоже, это заметила, а теперь нарочно развлекалась и вызывала их повсеместно, зная, что в целях конспирации, я должна буду это стерпеть. Ещё немного и я начну мстить, о чём я и сообщила ей своим многозначительным взглядом, но чихать она на него хотела: она уже нашла себе игрушку. Я, конечно, делала вид, что возмущена, но вдруг поняла, что не хочу, чтобы она прекращала. У неё удивительные руки, безумно нежные, и я осознавала, что как только за моей матерью закроется дверь, то мы отпрянем друг от друга и, скорее всего, она никогда больше до меня не дотронется. Но с другой стороны, так, я долго тоже не протяну, потому что и мне нестерпимо захотелось к ней прикоснуться, до меня не сразу дошло, что я уже это делаю: я убрала прядь волос, упавшую ей на лицо и медленно провела подушечками пальцев по её щеке, и как только она закончилась, и они зависли в воздухе, я почувствовала в них болезненное покалывание. Такое странное ощущение, будто они пытались сказать мне, что им не хватило, что они хотят ещё, я неосознанно коснулась большим пальцем её губ и медленно очертила их контур, они оказались такими мягкими, что мне нестерпимо захотелось их поцеловать, попробовать их на вкус, и я уже потянулась было к ним, но вдруг спохватилась, внезапно, до меня дошло, что именно я в данный момент вытворяю, я удивленно посмотрела Ли в глаза и увидела не менее изумлённый взгляд направленный в мою сторону. Она тут же резко прекратила свои «мурашечные» игры и незаметно для мамы оттолкнув меня, встала рядом с ней, помогая накрывать на стол. Боже, какая же я идиотка! О чём я только думала, хотя о чём я, вообще?! Я не думала. Я просто сделала большую глупость! Какого хрена я её лапала?! Мне ещё повезло, что она не вышла из роли. Когда мама ушла, я собиралась поговорить с Ли, объясниться, но не знала, что сказать, хотела б я сама понять, что это, вообще, было. – Ли… – начала я. – Вольская, забыли! – перебила она меня, – ты – отличная актриса, надеюсь, посудомойка из тебя не хуже. Она показала на грязную гору в раковине. – Эх, – вздохнула я, – эксплуататорша! – Да, кстати, почему в твоём графике на вторник стоит «на выезде», – спросила она. – Клиника сотрудничает с одним приютом, и мы с Климом периодически ездим, осматриваем их животных, лечим, если надо, подстригаем когти, я весь день буду там, кстати об этом, мне нужен напарник вместо твоего счастливо женатого братца, найдёшь мне кого-нибудь?! – попросила я. – Уже нашла, – улыбнулась Ли, сверкая сразу загоревшимися глазами, конечно, разве она упустит возможность поработать. – Я спрошу у мамы, сможет ли она денёк посидеть с Ванилькой у нас дома, думаю, ей всё равно, где свои мыльные оперы смотреть, – предложила я. Какого ляда я сказала «у нас»? Это её квартира. Но Ли, похоже, даже не обратила на это внимания. – Было бы здорово, вдруг она между делом ещё блинчиков сварганит, – улыбнулась Ли, – я буду совсем не против, они офигительные. – Главное, чтобы нечаянно на твой вчерашний напиток не наткнулась, – ухмыльнулась и я, – а то, чувствую, к нашему возвращению тут такой красивый сливовый заливной пирог будет валяться. – Злыдня ты, Вольская! – проговорила она, – а мне нравится твоя мама. – Подожди, пока она узнает о нашем расставании, она тебя и в Чехии достанет, – захохотала я, – приедет твою личную жизнь устраивать. – Ну что ж, увидит, что у меня с этим всё хорошо и порадуется за меня, – Ли смотрела на меня исподлобья. Да, да, ты в отношениях и безумно счастлива! Молодец, на тебе пряник! Зачем вечно в меня своей Викой тыкать, как будто мне есть до неё хоть какое-то дело?! Я вообще её знать не знаю, и не хочу! Я и тебя-то терплю только потому, что Клим попросил! Ага, ну, и кого я пытаюсь обмануть, саму себя?! Ведь ясно же как божий день, что она мне нравится. Когда это, чёрт возьми, успело произойти?! Вот, я её терпеть не могу, а потом вдруг бац! И я её уже чуть ли не всю зацеловать готова. И это дико бесит! Потому что никогда не случится. Ладно, осталось не так уж долго терпеть, скоро всё закончится, она уедет, я останусь одна, и никто больше не будет ходить тут и соблазнять меня своими нежными руками, мягкими губами, разноцветными глазами, охренительными ногами и всем остальным. А мытьё посуды, и правда, помогает успокоиться. Во вторник утром, мы дождались приезда моей мамы и отправились в приют на машине Ли. – Скажи мне, Вольская, а тебе обязательно было одеваться, как бомжара? – поинтересовалась Ли, когда мы парковались. – О да! И ты сейчас увидишь, почему, – ответила я. Нас запустили через ворота, и на меня сразу же налетел Алтай – огромный «кавказец», он повалил меня на землю и с упоением принялся лизать моё лицо. Усиленно пытаясь выбраться из-под огромной собачьей туши, отплёвываясь при этом от шерсти, я видела, что Ли угорает над нами как потерпевшая. Я с трудом вывернулась из-под пса и поднялась. Выглядела я, как восставший из ада: вся в пыли, вся в бычках, ладно, вру, окурков на мне не было, приютские собаки категорически против курения. – Значит, тебе капец, как весело, да, Гинзбург?! – с вызовом спросила я, пытаясь отряхнуться. – Это было так феерично, я чуть животик не надорвала! – со смехом проговорила Ли, – и твой теперешний видон меня ни фига не успокаивает, боже, ты как чупакабра какая-то. – Правда?! – грозно спросила я. – Серьёзно, ты бы себя видела, – вытирая слёзы, сказала она. – Алтай, – позвала я, – а Гинзбург хочет целовашки! Я дала ему сигнал, и он помчался на Ли, которая даже не успев ничего понять, уже лежала на земле, облизанная с ног до головы и такая же пыльная, как и я. – Так кто из нас двоих тут бомжара?! – невинно поинтересовалась я, протягивая ей руку. Она без слов приняла её, но только я собиралась помочь ей подняться, она резко поставила мне подножку, и я грохнулась прямо на неё, но она тут же перевернулась вместе со мной, оказавшись сверху. Лицо она мне, естественно, облизывать не стала, но наши губы были слишком близко, я даже чувствовала её дыхание, хорошо, что мои ладони были крепко прижаты к земле, иначе, боюсь, я бы не смогла их контролировать, и они бы с восторгом пустились в путешествие по её великолепной фигуре. – Сучка ты, Вольская! – произнесла она своим низким дико возбуждающим голосом, и я поняла, что надо срочно что-то предпринять, пока я окончательно не потеряла возможность соображать, но она сама уже отстранилась и довольно ловко поднялась. Руку помощи она мне протянуть отказалась, опасаясь моей мести, и мне пришлось, вставать самостоятельно. Когда мы вошли в здание приюта, Илона Михайловна – управляющая, увидев нас, всплеснула руками. – Боже, Алтай сегодня превзошёл сам себя! – воскликнула она. – Да уж, мы можем переодеться где-то у воды? – поинтересовалась я, – нам бы не помешало немного освежиться. – Конечно, – Илона привела нас к раковинам и посоветовала, – закройтесь, чтоб не ломился никто, а когда закончите, Сеня, ты знаешь, куда идти. Она тактично вышла, оставив нас одних, и я задвинула защёлку. – Вольская, о чём ты, твою мать, только думала! – наехала на меня Ли, – мне кажется, у меня даже в трусах земля, о какой стерильности тут может идти речь?! Она сняла футболку, оставшись в одном лифчике и злостно разорвала упаковку, выделенной нам Илоной губки для душа. – Отвернись! – приказала она. – Вряд ли я там увижу что-то новое для себя, – попыталась возразить я, но она снова, теперь уже жестом повторила свою настойчивую просьбу. Пришлось подчиниться. – Вольская, – позвала меня Ли через некоторое время, – ты не могла бы мне спину протереть, я не достаю. Я развернулась к ней, бюстгальтера на ней уже не было, она стояла ко мне попой, прикрывая грудь рукой, я погрузила губку, которую она мне дала, в тёплую воду, после чего приложила к её коже и начала ей по ней скользить. Мои пальцы выходили за пределы моего пористого орудия и получалось так, что я её одновременно и мою, и глажу. Какая же нежная у неё кожа! Словно бархат. Я, как заворожённая, проводила губкой по её женственной спине и когда добралась до местечка между лопатками, она вздрогнула. Божечки, у неё тоже бывают мурашки, такие клёвые! Я даже застыла на время, любуясь этим чудом. – Вольская, скажи мне, пожалуйста, ты там умерла или уснула, – донесся до меня её недовольный голос, и я, наконец с большим трудом собралась и продолжила своё занятие. Когда мы более-менее привели себя в порядок, мы с энтузиазмом взялись за работу, понятия не имею, сколько собак прошло через наши умелые руки, мне казалось, что я работаю на каком-то никогда не останавливающемся конвейере. Неудивительно, что к концу дня мы обе были никакие. Нам пришлось задержаться часа на три дольше, чем мы планировали. Илона не переставала нас благодарить, когда мы шли к воротам, у которых нас уже ждал Алтай. – Вольская, предупреждаю, если он опять это сделает, я больше не встану, понесёшь меня к машине на руках, – подала слабый голос Ли. – Не бойся, он так только здоровается, – улыбнулась я и потрепала кавказца за ухом. Мы практически грохнулись на сиденья, и Ли завела мотор. – Я умираю от голода! И почему-то, хотя я такое ем крайне редко, я капец как хочу Биг Тейсти из МакДака, – призналась она. – Это тот, что в народе известен, как «порвихлебало»? – осведомилась я, – я его даже не пробовала никогда. – А ты-то что за своё хлебало переживаешь? – хитро поинтересовалась Ли, – оно у тебя всё равно никогда не закрывается, так что вряд ли треснет. – Стерва! – произнесла я, чёрт, почему мой голос прозвучал так ласково?! Мы заехали в Макавто и взяли по огромному бургеру. А позже, на стоянке, мы обе жевали так, что за ушами трещало, оказывается, я тоже дико проголодалась. Было так необычно наблюдать, как Ли, эта патологическая чистюля, роняет нарезанные листья салата на себя, на пол авто и не делает ни малейшей попытки всё это собрать. – Скажи, разве ты не можешь в Чехии работать по профессии? – задумчиво спросила я. – Это сложно, поначалу были трудности с документами, да и у нас ресторанный бизнес, который надо развивать, Вика и так считает, что я трачу слишком много времени на волонтёрство, которое не приносит доход, – призналась Ли. – Так ты там повар? – поинтересовалась я. – Нет, это Вика любит кормить людей и готова стряпать и днём, и ночью, я делаю это только для близких, вообще, я больше занимаюсь административной работой, в этом у меня есть опыт, но одно дело, когда это клиника, где мне всё знакомо, а другое – ресторан, но я, вроде, справляюсь, – Ли уставилась на оставшуюся половину бургера, – похоже я себя переоценила, в меня больше ни крошки не залезет. – Отрывайся, пока можешь, с профессиональным поваром особо Маками не побалуешься, – подмигнула я, и вдруг ни с того ни с сего на меня накатила вселенская грусть, я осознала, что осталось чуть больше недельки, она уедет, и наши дорожки разойдутся навсегда. А я настолько к ней привыкла, что уже не помню, как это – жить в её квартире совсем одной, приходить домой и не чувствовать тонкий еле-уловимый запах её духов, проснуться и не найти заботливо ждущий меня кофе, не слышать больше её стёб и заразительный смех, не видеть её разноцветных удивительной красоты глаз, не кайфовать, когда она снова и снова произносит мою фамилию?! Я, почувствовав, что ещё немного и по моим щекам польются слёзы, отобрала у нее бумажный пакет с остатками еды и вышла на воздух, чтобы выбросить всё это в мусорку, конечно, это было предлогом, мне надо было успокоиться и подышать. После чего я молча, стараясь не выдать своего подавленного состояния, села обратно, и мы поехали домой. Когда мы зашли в квартиру, всё было ровно так, как когда мы уходили, похоже, мама отвлеклась от сериала только пару раз, чтобы выгулять и накормить Ваниль. Я предложила ей остаться у нас с ночёвкой, но она отказалась, попросив меня вызвать такси. – Вольская, я в душ! – предупредила Ли, – и как минимум на два часа, такой грязной я не была никогда в жизни. – Окей, я после тебя пойду, – отозвалась я. Я проводила маму и бухнулась на диван в гостиной. Я ждала Ли прямо как Хатико своего хозяина, ладно, меня интересовала совсем не злючка, а возможность поваляться в ванной. Она не обманула, не знаю, сколько времени точно она там провела, но это было очень долго. Я даже не заметила, как мои веки словно налились свинцом и сами собой закрылись. Мне казалось, что я ещё не сплю, я хотела открыть глаза, но не могла поднять свои жутко тяжёлые кожаные шторки. Сквозь сон я слышала, как Ли, наконец, закончив свои затянувшиеся банные процедуры, попыталась меня разбудить, но я знала, что у неё ничего не получится, я уже была почти, как Ленин в Мавзолее: ни жива, ни мертва. Видимо, она это тоже поняла, я почувствовала, как меня аккуратно уложили в более удобную позу, подсунули под голову подушку, укрыли безумно мягким пледом и, ласково поглаживая по волосам, несколько раз нежно чмокнули в щёку. Чего?! О чём я только что думала?! Нет, нет, нет, мысль не уходи, ты как будто бы очень важна для меня! Не помню, хоть убей. Спать, как же я хочу спать!