Вейкин дом

Дверь в избу открылась: там стояла пожилая женщина в полушубке и валенках, держащая в руке дровяное полено. Лицо ее было вымазано в золе. - Бог в помощь, хозяйка! - Петр снял шапку и слегка поклонился. Валентина кивнула: "здравствуйте". - Ой, здравствуйте... Гости пришли, а я тут... Печку... - женщина развернулась, и шаркая валенками по деревянному полу избы направилась к печи. Петр и Валя переглянулись, но зашли в избу с низким потолком. Петр захлопнул поплотнее дверь, Валентина бросилась помогать женщине с печкой. - Сейчас мы печку-то затопим, да я стол накрою... В лес ходила за дровами, ночью печь остыла, а вчера-то я вечером лепешек напекла... Вот, со сметаною-то оно по-божески будет... Дрова весело затрещали в печи. Старушка привычным за долгие годы жизни жестом опустила засов печной дверцы и накрыла стол. Петр хотел было в избе закурить самокрутку, но поймав на себе укорительный взгляд Валентины, опустил глаза и спрятал в карман телогрейки табачную скрутку. - А вы, рыбяты, по якому вопросу-то? - Немощная, но очевидно, непоседливая бабушка наконец села на лавку к неожиданно нагрянувшим гостям и поставила глиняную тарелку, на которой румянились лепешки, а вскоре рядом появилась и плошечка со студеной сметаной. - А... Меня Валентина зовут, а это Петр. Мы по поводу мальчика... Того, что в доме нашли. - А-а-а, Вейка-то! Меня, кстати, Анна зовут, Анна Григорьевна я. - Очень приятно. Анна Григорьевна, расскажите нам о Вейке, пожалуйста. Кто он, кто родители его? - А Вейку-то давно не видать. У вас он что ли? - Да, в нашем приюте, нам его селянин на возке привез. - А-а-а... Ну, то Михаил поди постарался. Демьян-то он дюже не хотел Вейку-то с Сонечкой отдавать, сильно любил их, сам забрать хотел, да пропал, как сквозь землю канул, давно уж не видать его нигде, поди в лесу замерз... Да уж Демьян-то не должон был, он охотник заядлый, леса местные да окрестные вдоль да поперек исходил, давно он жил здесь, Демьян-то... - Значит, кроме Вейки еще дети были? - Перебил Петр. Старушка задумалась, после чего внезапно оживилась: - А, ну так да, были детки, были! Вейка да Сонечка, хорошие такие детки, пригожие, в последние-то месяцы мы их всем селом подкармливали, да Демьян никому не давал их, к себе в избу хотел увезти. - А кто такой Демьян? - спросила Валентина. - Демьян-то? Да дед он их, Сонечки да Вейки, дед. Демьян Ивану дядькой родным приходится. Была у него, у Демьяна-то, сестра родная - Маруся звали, ее когда-сь фин прямо с под венца украл. Да там они жили, в той финской деревне. Ивашка-то когда родился, мать егойная жила еще годов десять там, а опосля родов-то вторых она и померла, не выдержала девка... Да и ребенок помер, там, говорят, повитухин грех был. Уж свои у них там были раздоры. Ну, Демьян и забрал его тогда, а отцу родному пригрозил, чтоб носу не казал. Ивашка-то дядька неплохой был, дюже работячий, да наломал дров в свое время, а детям расхлебывать... Ой, жалко деток-то, жалко, да уж уродились не по любови а по греху Ивановому... - Это как? - Петр перестал жевать лепешку. - Да вот так! - Анна Григорьевна глянула так, что тот поперхнулся, но живо продолжила: - За лесом деревня финская. Любят фины сюда хаживать, уж не знаю, зачем, то ли за рыбой, то ли охотятся они тут. Соседи мы с ними али нет, но они по нашенскому не говорят, ходят молча, не откликаются, коли окличут их. Только смотрят да слову не проронють! А Иван-то был сын названый для Демьяна. Мужик был сам себе на уме, что эти фины. А он и сам почти фином был - у него ж отец родной фином был. А Иван-то он все забыть не мог, как ему мать рассказывала про жизнь-то здесь. Дюже любила жениха своего, у которого ее выкрали. Горько ей в чужом селе приходилось, среди финов-то. Да муж у нее новый, фин-то, шибко суровый был, Ивашку маленького обижал да мать иной раз оставлял без хлеба. И рос Иван здесь, дядька Демьян его в строгости, но в любви растил, как мог, у самого детей не было, взялся он отрока воспитывать. Сам иной раз не поест, а Ивана накормит. А тот обиду в себе лелеял, да все им, финам, отомстить грозился, за то что матери егойной жизнь изломали. И вот стукнуло ему годов тридцать, Ивану-то, а он возьми да водки напейся... Да так упился, что одною зимой пешком к финам в деревню ночью пошел, а вернулся не один - девку финскую притащил! Да та молоденькая совсем, год пятнадцатый вроде с виду был. Все село его уговаривало, мол, верни девку, забот не оберешься от родителей ейных! А он им: "Родители ейные слову против не кажут". Потом-то нашли у него топор в крови измазанный, да и поняли все... - Что поняли? - Петр напряженно слушал, склонившись над столом. - Да сгубил он их, родителей-то еёных! - всплеснула руками Анна Григорьевна. - Убил он их, топором зарубил, хату сжег, а девку силком за собой потащил, по морозу-то, а и холодная была зима-то, стужа, стужа! А девка-то все плакала, все одно причитала: "Коти! Коти! Котимаа!", по дому родному видать тосковала. У нас-то людей мало, кто по ихнему говорить может, узнали только, сколько годов ей да имя. Вииво ее звали, а и точно, шестнадцатый год девке! А у их, у Ивана-то с Демьяном, изба была на окраю деревни, да там редкий хожий бывает. А кто и ходил, слышали оттуда только крики да плач... Да Иван-то пил водку пил не просыхая вовсе! А Демьян мог в лес уйти, изба у него там зимняя, он там и по месяцу, и по шесть мог жить и в деревню не ворочаться. Ну и... обрюхатил Иван девку. Силой взял. Мы его всем селом, помню, и так и сяк, а он... Ну, в общем, двоих она ему родила, а потом в пьяной драке его и зашибли. Демьян с тех пор осунулся, молчал, говорить ни с кем не хотел. А родились как раз дети те - Вейка да Сонька. Вейка мальчишка красивый был, в отца своего весь вышел - светловолосый, глазки-васильки. А Сонька в мамку-финку: черненькая, глаза как две волчьи ягодки! Да только Сонечка-то она пропала, да во всем Аниську винят, сын у нее юродивый все к ним хаживал - Прохором звали, думали все на него, у его чего... ума-то нету. С него и спросу-то никакого, да мамка-то куда следила? А она все отрицала, нет мол, не виноват мой Прохор, он мол, и мухи бы зазря не шлепнул... А потом у Вейки-то с Сонечкой и мамка пропала. Заболела она. К концу-то жизни уже и по-русски немножко понимать стала, и говорила, но плохо, конечно, что уж тут... И подходит она как-то к Демьяну, и говорит ему, мол - отвези в отечью деревню, там хочу смерть свою встретить. Да и от жизни такой она уж к тому времени... ум-разум теряла. Ну, Демьян-то мужик добрый был, сжалился над девкой... Испоганили ей жизнь по глупости-то, да кто - родной сын! И вот он значит... Коня запряг в возок, девчушку одел-приодел да повез. Вернулся без нее уже. И говорит нам такое, мол, возок остановила посреди леса у черта на рогах, догола разделась, и говорит: дальше одна пойду. А стоял месяц март, снега еще по самый пояс. Он ее отпускать не хотел, да она прогнала его, так и ушла, и никто уж не знает, дошла ли она, не дошла, деревня была еще далеко оттуда... Демьян говорил - полдня на возу-то еще до финской деревни ехать! Да с тех пор ни слуху ни духу. А и жалко-то деток, жалко...