Жрица придуманных богов

Глава 13.       Спринтерский забег на марафонские дистанции для меня таким уж новым не был, но вот за то время, что я провела разбираясь со своими недавно всплывшими обязанностями и возможностями, я успела от него порядком отвыкнуть. И поэтому силы на забег кончились где-то на полпути к искомой цели. Меня мучила одышка, ноги ныли. Складывалось такое впечатление, что завтра возникнет желание скорее их оторвать от тела, чем мучиться отголосками сегодняшнего перенапряжения мышц.       Остаток пути пришлось в некоторых местах идти, а в некоторых, честно говоря ковылять в сторону деревни. Я радовалась только тому, что в нужную сторону не пришлось ползти. Меня бы это вряд ли остановило, но вот замедлило бы изрядно. Когда я начала подходить к первым домам, с которых и начиналось наше село, я резко остановилась. Во-первых, мне требовалась хоть какая-то пусть даже иллюзорно-мимолётная передышка. Во-вторых, меня буквально разрывало надвое. Я не знала, куда наведываться в первую очередь. Домой? К больному отцу и ухаживающей за ним матерью? Или к Софье, за время моего отсутствия, решившей сломать себе жизнь и насиловать себя, посредством Игоря, чуть ли не ежедневно?       Ладно, будем надеяться, что час с лишним ничего в наших и без того подорванных отношениях с подругой не решит. Семья, в данном случае, несколько важнее. Я понятия не имею, как обстоят дела у отца. Пошёл ли он на поправку или состояние наоборот лишь ухудшилось? Да, и мать могла в одиночестве, благодаря нервам, встать на уши из-за моего длительного пребывания, чёрт пойми где. Успокоить родителей и сказать им, что со мной всё хорошо сейчас — первостепенно.       Погружённая в свои размышления, я даже не заметила, как ноги сами принесли меня к отчему дому. У калитки я чуть замешкалась. В моей жизни не было ни единого случая, чтобы я пропадала где-то месяцами! Ой, что сейчас будет!.. — Женя, ты что ли? — из дома, как реакция на скрип давно не смазанных петель, донёсся голос матери.       Да, а меня здесь ещё и не ждали. Или ждать, как блудную дочь перестали!.. — Мам!.. это я, брат в городе, — чуть охрипшим, от нахлынувших чувств сожаления и лёгкого стыда, голосом отозвалась я. — Варя?.. — удивлённо раздался приближающийся мамин голос. — А я уже не ждала тебя и на поминки.       В её тоне так и сквозил холод, который от её же слов передался мне самой. Поминки? Отец?! У меня закружилась голова и, чтобы не упасть от столь шокирующих новостей, я вцепилась мёртвой хваткой в край забора, вгоняя себе в ладонь далеко не одну занозу. Но физическая боль это — последнее, что волновало меня в данный момент. Я пропустила даже похороны!..       Сердце пропустило удар. Руки начали мелко подрагивать. Душу обуял гнев, который вот-вот станет жгучей ненавистью. И мне было совершенно не понятно, на кого она будет направлена. На саму себя? За то, что не удосужилась узнать все нюансы и подводные камни прерывания естественного течения времени? На Йиддэ? За то, что та не посчитала сообщить о подобного рода эффектах необходимым? На Матэра? Который, сказав про обстоятельства Софьи, ни словом ни пол словом не упомянул об отце? — Мамочка!.. извини, пожалуйста! Как это произошло? — я сама понимала, что говорю совсем не своим голосом, у меня даже возникло ощущение нереальности происходящего и, что вместо меня эти слова произносит кто-то другой, я же в этой «сцене» не более чем сторонний наблюдатель, — Ты пробовала просить помощи у Матэра или его свиты, пока не стало совсем поздно? — Пробовала, — ответила она с таким холодом, что мне подумалось, что меня сейчас от одного её тона покроет изморозью. — Однако он сказал, что болезнь дошла до такой стадии, что единственной действенной ампутацией — не знаешь, что это? — будет ампутация головы, что хотя бы облегчит страдания, но ни в коем случае не излечит человека. После чего развёл руками и удалился со словами: раньше думать надо было; поздно. Вот что это за Бог, который даже лечить не умеет?       Мать всплеснула руками и с полным недоумением воззрилась на меня. — Лечить он умеет… — еле слышно в сторону, так чтобы не услышала мама и у нас не началась новая пикировка, проговорила я.       Мне самой стало крайне не по себе. Опоздала то не столько мать, которая, в принципе, не могла быть в курсе на каком этапе следует останавливать развитие гангрены, а потом при лучшем исходе излечивать её. Опоздала — я. И опоздала за счёт того, что благодаря новым впечатлением не вполне по-человечески расставила приоритеты важности занятий: интерес к новому я поставила куда-как выше заботы о близких о тех, кто долгое время заботился обо мне и из-за кого в том числе и образовались подобные интересы. У меня самой вмешаться в это дело с благоприятным исходом было куда больше шансов. Даже Матэр в подобных обстоятельствах виноват гораздо меньше. Он-то может и божество, но это же не отменят, что люди, в первую очередь, сами за себя в ответе, да и контролировать всех и вся он не может и, к тому же не особо-то и стремится к этому. Помочь-то он был способен, но при этом не нарушая естественного хода вещей магическим, а не научным мастерством изменения изначальных условий, вмешательством. — А вы ещё с братом проповедовали изменить своему пантеону, ради этого!.. — мать не закончила предложения, явно не зная, как именно лучше определить, а то и обозвать Матэра. — Нет уж, каким богам поклонялась от рождения с теми и умру!       Окончательно обозначила своё решение остаться язычницей моя мать. Я даже не стала влезать со своей иронией в лице: «Больно тебе твои боги помогли излечить отца!». Не хотела делать хуже. Тем более, если Матэр не ошибается, то Перуны, Велесы и прочие в этой ситуации не излечивали от заболевания, а награждали им за нарушение запрета на письменную речь. Наверное, благодаря этому предрассудку мама и сделала попытку дёрнуться с накатанной колеи в другую религиозную конфессию. Вдруг её боги или их помощники смогут оказать решающее влияние на выздоровление близкого для неё человека. Однако и с этой стороны получив отказ, она уверилась, как в неспособности Матэра видоизменять мир, а следовательно и в низком его могуществе, так и в том, что наказание за нарушение негласного запрета было жестоким, но тем не менее справедливым. Закон жесток, но это закон. — Мамочка, я так понимаю, ты пыталась обратиться напрямую к Матэру… А попробовать переговорить и попросить помощи у его младших духов, ты вообще пробовала? — мой голос уже не срывался, но нервные нотки в нём всё равно ощущались.       Не знаю, какого ответа на данный момент я опасалась в большей степени. Что она к ним обращалась, но её и там послали или, что она даже не совершала попыток решить проблему, зайдя с другой стороны? — А в этом был смысл? — хмыкнула мать, вкладывая в этот звук всё своё презрение к низовым духам любого пантеона. — Если у их Господина не было возможности вылечить отца то, подобная мелочь на такое уж точно не способна!..       Понятно. Способна или не способна, уже можно не узнавать. Даже, если что-то сделать они могли… К примеру, чуть продлить сроки жизни отца, за что мать им точно была бы благодарна, а вот папа, навряд ли. То теперь эта возможность однозначно упущена. А иметь место быть она вполне могла. Ибо Матэр более радикально смотрит, как на жизнь, так и на смерть. Он не стал бы продлевать мучения человека, однозначно ведущие к летальному исходу, только ради того, чтобы его родственники могли растянуть подольше своё с ним общение. Но вот уломать на такое развитие событий кого-либо из свиты Бога Тьмы и материального мира было посильной задачей. И если бы, как аргумент не воспринялось бы сочувствие, сопереживание и жалость, то можно было бы воззвать к приобретению нового медицинского опыта, который в перспективе способен продлить человеку существование на момент отсутствия эффективных лекарственных препаратов. — Я так понимаю, тетрадь со стихами ты сожгла, чтобы больше «такого» в твоей семье не приключалось? Я права? — кажется этой фразой я морально заехала матери не иначе, чем в солнечное сплетение.       Она резко побледнела да так, будто вся краска сошла с её лица и следующим шагом её кожа приобретёт пергаментный оттенок, с сопутствующим ему шелушением. Глаза на этом фоне засияли ярче, хоть и в сравнении с их изначальным цветом потускнели. Губы сошлись в две настолько тонкие полоски, что издалека бы почудилось их полное отсутствие на лице. — Откуда тебе это известно? Он сказал? — голос матери скакал от крайне низких звуков к высоким. — Откуда мне, вообще, знать, что виной всему стихи? Может, дело в том, кого ты притащила в деревню! Может, отец заболел из-за меня, а умер из-за тебя?       Я пошатнулась. На виске заиграла жилка. Я и без неё отчасти винила себя в смерти отца, но перекладывания всей вины на меня за эту смерть не потерпела бы. Хотя бы потому, что я во всей этой ситуации была далеко не единственным, и неизвестно насколько решающим, фактором! — Значит, в этом виновата я?.. Ну, тогда мне здесь делать более нечего! Вдруг стану виновницей ещё чьей-либо смерти! — окончательно вспылила я.       Только закончив свою тираду, я, стараясь не сорваться на бег, размашистым шагом направилась в сторону реки. — Подожди, я не то имела в виду!.. — пытается остановить меня мать, апеллируя видимо к тому, что на взводе наговорила лишнего. — Сказанное в гневе чаще всего является более искренним, чем то, что говорится в спокойном состоянии. Оно не поддаётся ни каким правкам, значит естественно, хоть и более грубо и остро, чем есть в действительности — мертвенным голосом отозвалась я. — Да, ты можешь полностью не быть уверена, что я виновница смерти отца. Но мысль, что в его смерти виновата только я ты допускаешь!       Хотелось всё обдумать в тишине и одиночестве. Даже, если к Софье придётся заходить завтра, а ночевать в поле. Мать я после такого обвинения видеть не хотела. С Матэром ещё долго бы говорить не смогла бы. Меня напрягала даже компания из моих же собственных мыслей и чувств, не то что других людей и разумных.       Несмотря на преддверие осени, днём было ещё тепло, не жарко, как летом под палящим даже сквозь облака атмосферного смога солнца, а именно тепло. Прохлада, к сожалению, так же отсутствовала, но хотя бы не парило и было чем дышать.       Темнело. И моё сознание даже подобные факторы объективной реальности отмечало с трудом. Ну, стало чуть хуже видно… и что?       Я сидела на берегу реки и пыталась запретить себе мыслить, ибо отрезать за ненадобностью собственные чувства была не в состоянии. Порой, но максимум минут на десять-пятнадцать, я была способна продержать голову относительно пустой. Этого было мало. И отвратительное состояние духа неизменно возвращалось.       Взгляд незряче скользил по ряске, трепещущей благодаря течению реки. Грязь, чем бы она ни была, хоть поднятым со дна илом, хоть давнишним химикатом, поразившим после катастрофы все воды округи, мутными кругами скользила вдаль. Вечный движок моей головы разве что чуть приостанавливал своё движение. Я ворочалась на сорванных чуть ли не под корень и подстеленных под спину камышах. Не знала куда себя деть. Куда ткнуть. Тот факт, что поломанные стебли камыша то и дело сквозь одежду впивались в мою плоть, тревожа и раздражая кожный покров, мне был безразличен.       Лишь бы уснуть. Лишь бы уснуть!.. Потерять хоть на время возможность осознавать действительность. Плевать на вероятные кошмары! Плевать на всё! Лишь бы уснуть…       Я толком и не поняла, когда именно мне удалось отключиться. Но то, что проснулась я с громким вскриком, да ещё и лёжа на спине, говорило только о том, что и во сне мой мозг не мог отпустить полученную от матери информацию до конца. Мне снился кошмар, который я, слава мирозданию, не запомнила. Именно этим и вызвано неестественное для меня положение тела во время пробуждения.       Идти к Софье, после разговора с матерью, как-то по особому не хотелось. Моя голова была будто бы переполнена мыслями и складывалось такое впечатление, что они вот-вот начнут переливаться через край сознания. Мне было неизвестно, какое выражение найдёт это состояние — вербальное или же мозг не выдержит такого напряжения, а сосуды среднего уха и носа резко полопаются.       Не добавляли спокойствия и мои, неведомые никому кроме меня, быть может, и самой Шизофрении тоже, спутники: Барсик и Зорька. Они-то и нашёптывали мне, абсолютно ничего не стесняясь, самые ужасные исходы грядущей встречи. Наверное, в этом их фантазия стократно превосходила мою. Хотя, вполне возможно, это было, утрированно выпущенное на волю, именно моё воображение. Но их «прогнозы» благо пока не предвещали летального исхода. Видимо, они старались пугать меня правдоподобно, ибо в подобную ахинею, я бы не поверила.       Ладно, необходимо срочно брать себя в руки. Не то я струшу и отступлю от своих изначальных планов, а потом буду казнить себя ещё и за это.       Действие для меня всегда было предпочтительней бездействия. Потому как сделанного может и не воротишь, зато однозначно будешь знать, что виновата за дело. В противном же случае, придётся раскаиваться за свою пассивность, отстранённость от ситуации, в которой личное вмешательство могло сильно помочь или улучшить обстоятельства, как внешние, так и внутренние, возникшие после по недоразумению допущенной ошибки.       Окончательно придя к такому выводу, я резко поднялась на ноги. Конечности покалывали тысячами игл от долгого отсутствия движения и нестандартной позы во сне. Отряхиваться от не до конца пролезших под одежду обломков камыша и, так называемого, праха земного я не стала. Не хотела даже из-за подобной мелочи, в плане приведения себя в надлежащий, соответствующий приличиям, вид, тормозить намеченное действие. Я боялась, что стоит мне отвлечься от основной цели, как сомнения ко мне вернутся. А голоса их только укрепят.       По началу слабо передвигая ноги, но так или иначе, начиная наращивать темп, я, стиснув зубы, направилась к дому Софьи. С чего следует начинать разговор я даже не думала. Опасаясь того, что к развитию мысленного сценария диалога подключатся Барсик с Зорькой. Придётся действовать без подготовки, импровизируя…       Прибыв на место, я обнаружила калитку запертой. Барабанный стук по ней ничего не дал. Никакой реакции. Никто не вышел. Хотя я пребывала в твёрдой уверенности, что в доме хоть кто-нибудь, но есть.       Довольно быстро поняв, что криками мне так же ничего не добиться, я стала лихорадочно озираться в поисках мелких камней. Швырять я их собиралась, разумеется, не в окна. Хоть и стекло в наших реалиях в рамы никто не вставлял, его берегли, как зеницу ока, затем чтобы хвастаться красивыми переливами бус или при крайнем достатке иметь возможность соорудить для себя маленькое зеркальце. Однако даже бросаться камнями в слюду, я посчитала ниже своего достоинства. Да к тому же нашла сие не особо безопасным вариантом.       Насобирав пригоршню камушков, я начала методично примерно через равные промежутки времени, бросать их в деревянные стены дома, порой целясь в его крышу. Быстрой реакции я не получила и на это. Но ещё до того, как камни в моей руке закончились и мне пришлось заняться поиском новых, из предбанника выглянула взъерошенная голова.       Я долго и тупо пялилась на показавшего свою опухшую с перепоя морду Игоря. Тот осоловевшим взглядом осматривал меня в ответ. И по одному лишь выражению его лица, было понятно, что мне крайне не рады, но при этом от меня чего-то хотят или ждут. — ЧЁ припёрлась? — грубо и в лоб, даже не стараясь, как обычно казаться любезным и обходительным, вопросил Игорь.       Раз со мной здороваться не пожелали, я тоже не стала его приветствовать — перебьётся!.. — и сразу перешла к делу: — С Соней поговорить хочу! — расправляя плечи и ставя ноги на ширину тех самых плеч, чтоб выглядеть внушительней, отозвалась я.       Игорь на все мои телодвижения лишь усмехнулся. Его не впечатлило. — Она тебе не Соня, а Софья Сергеевна!.. — зло выдохнул он. — И лясы точить с тобой не желает!       Причину такого отношения к себе Игоря, когда мы оставались один на один, — при посторонних он старался блюсти своё реноме — я знала совершенно точно. Именно я крайне долгое время стояла между ним и окончательным получением им прав на имущество Сониных родителей, посредством женитьбы. Именно я утверждала и прямо, но чаще всего косвенно, что ей этот аферист и алкоголик нужен, как собаке пятая нога. И если она больно того желает, то вполне может пронаблюдать до чего же хорошо живётся пятипалым псам!.. Именно благодаря мне решение о свадьбе, обжалованию не подлежащее не принималось очень долго…       Тогда не было ни чёткого отказа, ни намёка на согласие. Но конкретно в этой борьбе моим основным противником был не Игорь, а детские установки Сонечки впитанные ещё с молоком матери. Обобщая их можно было бы выразить так: «Стабильность имущественного положения при мужчине-добытчике, ради которого несложно перетерпеть любое его невменяемое поведение. Лишь бы был муж и достаток». Единственный контраргумент для Софьи против брака, который длительное время действовал звучал не иначе как: «Игорь и стабильный достаток — вещи прямо противоположные, ибо тратит он всяко больше, чем получает, сколь много бы он не получал». — Если она действительно так считает, пусть скажет это мне сама и лично, — я не стала отрицать того, что у неё могли найтись основания для подобных суждений, но их необходимо было подтвердить без весьма подозрительного буфер-обмена в лице Игоря, — Пока она не сделает этого сама я отсюда не уйду, даже, если мне под этим домом ночевать придётся. Так же я не прекращу стучаться.       Игорь на это только скривился и ничего не сказал. Возможно захотел проверить серьёзность моих намерений. Может быть, посчитал, что разговаривать со мной всё равно, что горохом об стену стучать. Может, решил, что уйти в глухую оборону лучший выход из ситуации. Как вариант, посчитал, что мне скоро надоест. Лишь одно по его лицу было понятно точно, это молчание однозначно не являлось знаком согласия. Когда с тобой соглашаются, во взгляде не читается ярость, а пьяная помятая морда не выглядит так, будто в одно рыло сожрала килограмм лимонов.       Но вскоре вместо слов у Игоря прорезались действия. Он резко, насколько смог при потери координации движений, развернулся ко мне спиной, хлопнув за собой дверью. От того с какой силой она ударила по косяку, прошла дрожь по телу. Был бы дом более старым или был бы построен с меньшей основательностью, мне бы пришлось минимум наблюдать расползание трещин по стенам. — Ладно, продолжаем продолжать наше продолжение, — пробурчала себе под нос я. Внутри меня клокотал гнев. Я завелась настолько, что сейчас на пока было необходимо достичь нужного результата могла пойти на многое. На всё не пошёл бы никто. А в воздухе буквально витало ощущение того, что взбудоражат меня, чиня препятствия, ещё далеко не один раз.       Камни пришлось искать и набирать по новой, однако на этот раз я их держала не только в руке, но и набила ими карманы. О том насколько странно я при этом выглядела со стороны, думать не хотелось. Радовало только то, что размышлять об этом было некогда. Я приступила к действиям…       Камешки вновь стали отлетать от стен дома и один раз я была вынуждена спешно отскочить и пригнуться, чтобы меня же и не задело рикошетом. Сколько времени я швырялась, создавала шум и грохот на этот раз, мне было точно не известно. Но прекратилось всё теперь, не благодаря вышедшему на крыльцо Игорю. К сожалению, вышла и не Соня.       Я глубоко вздохнула и приготовилась слушать морали относительно моего чокнутого и поехавшего поведения. — Ты решила разрушить дом? — на пороге появился Сонин отец.       Я устало смотрела на него, пытаясь прикинуть как долго они будут выходить по очереди. И как быстро поймут, что куда как легче дать мне с Софьей просто поговорить. — Разрушение вашего дома не самоцель. Да, и методы вряд ли дадут до этого дойти. А дверь в вашем доме пытался сломать тот, кто выходил до вас, — я немного помолчала, потому как в присутствии «папы Серёжи» чувствовала себя скованно только от одних его шуточек про изнасилования.       При том таких шуточек, что возникало дикое желание изнасиловать уже его, да так чтоб ему не понравилось настолько, что он после такого на тему секса и говорить не смог. Я-то знала, что подобные планы у меня вряд ли выйдет осуществить, но… Хотеть это не мешало. — Цель оправдывает средства? Ты её не добьёшься. И оправдания не будет никакого, — после чего и этот мужчина хлопнул дверью так, что осыпалась штукатурка.       «Вот и поговорили! Знать бы ещё о чём?» — подумалось мне прежде, чем я стала задумываться, мне вновь швырять камни, поспать рядом с домом или что? В конечном итоге победил интерес и азарт. До жути хотелось узнать: в порядке какой очереди со мной будет разговаривать Сонина семья. И когда же всё-таки мне удастся достучаться до самой Софьи…       Не прошло и часа, как всему дому надоело посылать на переговоры со мной, как главным дебоширом этого дня, не тех, с кем я желаю говорить. И большая часть везения в сём нелёгком деле, мне выпала за счёт того, что на селе не осталось практически никого, кого можно было бы попросить помочь со мной разобраться. Ну, не мою же мать, которая скорбит по отцу, просить меня успокоить! — Варя, я всегда знала, что ты чокнутая, но угрожать моей семье! — ко мне быстрым боевым шагом приближалась Соня.       Всё бы хорошо, но несмотря на грозный настрой, чувствовалось, что её только-только подняли с постели. И первым и единственным желанием и устремлением самой Софьи является сон. По её глазам было видно, что её любовные отношения с подушкой только-только прервали, ибо они были заспанными красными и слипались. И это не говоря уже о том, что всё лицо было помятым и на нём отпечатались неровные смятые линии простыни. — Чем я угрожала? Возмущала ваше спокойствие? — далеко не сразу поняла о чём это она я. — Может поговорим? И тогда я точно «угрожать» никому не буду.       Она на мгновение растерялась, но довольно быстро взяла себя в руки: — Я не жажду с тобой разговаривать! — экспрессивно ответствовала Соня.       Но и уходить вопреки своим же собственным словам она не собиралась… Опять хочет, чтобы я её переубеждала? Или ей нравятся скандалы? С учётом, как часто она втягивала меня в грызню между её родственниками, очень может быть. Очень может быть. Да, и задатками таланта к многовариативным манипуляциям она обладала ого-го какими... Кому конфликт жадущий решения и разрешения ситуации, как говорится, а кому при ярко выраженной нелюбви к ним и дом родной. — А тебя никто и не заставляет мне отвечать. Главное слушай!..