Обещание (The Promise)

Когда Сириус проснулся, он пришёл в неистовство. Его сердце тяжело стучало в груди, и он был уверен, абсолютно уверен, что с Гарри что-то было не так. Он не мог сказать, как или почему он это узнал, но он знал. Его взгляд упал на брошенную на пол газету. Что-то было не так с теми магглами, с которыми Гарри жил. Они нехорошо с ним обращались… Они с ним что-то сделали… Нечто на картинке скручивало его внутренности. Ему не нравилось выражение лица мужчины. И ему не нравилось, как они держали Гарри, почти как пленника. Он встречался с сестрой Лили лишь однажды, и она была совсем не похожа на весёлую рыжую девочку, которая вскружила голову его лучшему другу. Лили редко говорила о сестре, создавая впечатление, что их отношения были не из лучших. Он никогда не любопытствовал. Он знал, каково это — решиться игнорировать семью. Но однажды она рассказала ему, что её сестра ненавидела магию и «уродов» — очевидно, слова Петуньи — которые были на неё способны. И сейчас маленький Гарри с ней жил? Как могли такие люди, как она и этот по-свински выглядящий человек, хорошо заботиться о Гарри? Что говорилось в газете? «Домашний несчастный случай!» Внутренности Сириуса сжались. Ха! Как будто он не слышал этого раньше. Как будто он годами не рассказывал учителям, что он упал, ударился о дверь или подрался с другим мальчиком, потому что было страшно и стыдно признаваться в том, что отец с ним делает. В том, откуда у него синяки. И многие вещи, которые делал его отец, останутся с ним навсегда. Не происходило ли теперь то же самое с Гарри? Перед глазами вновь появилось маленькое упавшее тельце из кошмара. Он никогда не простил бы себе, и не простили бы ему Джеймс и Лили, если бы Гарри пережил в детстве то же, что перенёс он. Сириус не осознавал, насколько связными становились его мысли. Он всё ещё трясся от холода, сидел, прижав колени к груди максимально близко, раскачивался туда-сюда, бормотал себе под нос. Он был в отчаянии. Он должен был помочь Гарри, но не знал, как. Сердце болело, когда он думал о маленьком беспомощном мальчике в руках подлых родственников… Эти мысли не были счастливыми, поэтому они оставались при нём. Они придавали ему безрассудной уверенности, которой он раньше не знал. Он не должен был быть здесь… Он не совершал преступлений, за которые сейчас сидел, даже если смерть Джеймса и Лили была на его совести. И он дал обещание. Обещание, которое он не мог сдержать, сидя в Азкабане. За отчаянием пришла решимость. Джеймс и Лили умерли из-за него, и он никогда не избавится от вины. Но он не станет причиной страданий Гарри. И если ему надо совершить невозможное, он это сделает. Он сбежит отсюда и найдёт Гарри. Или он умрёт, пытаясь. Не потому, что он не заслужил находиться здесь. Потому, что он был нужен в другом месте. Нужен Гарри.

***

Гарри вышел из больницы три дня назад, и всё стало ещё хуже. Дядя Вернон был в достаточно плохом настроении. Ему не понравилось отвечать на вопросы докторов о том, как Гарри получил травму. Он был в ярости от предположения о его возможной вине, пусть даже в самой малой степени. Как они могли обвинять его в неуклюжести мальчишки? Свою злость по этому поводу он выплеснул на Гарри. Когда они вернулись из больницы, Гарри был наказан за неуклюжесть, за причинение неприятностей, за расходы на лечение и за любопытные взгляды и расспросы соседей, которые увидели скорую. Это было… неприятно. Гарри отправился в чулан с пинком в спину от дяди Вернона. Ему не разрешали выходить до сегодняшнего вечера. Еды и воды ему тоже не давали. Дурсли, похоже, хотели о нём вообще забыть. После суток, которые прошли без единого сказанного ему слова, Гарри в самом деле испугался. Насколько он помнил, его впервые закрывали так надолго. Его мучали не только голод и жажда, но страх того, что о нём взаправду забудут на этот раз и он умрёт от голода в своём чулане. Но Гарри боялся издавать звуки. Он знал, как сильно дядя Вернон ненавидел слышать его в то время, когда он усердно делал вид, что Гарри не существует. Но становилось всё сложнее и сложнее сдерживать порыв попросить хотя бы воды. Гарри был измучен и ужасно хотел пить. Лишь ночью, будучи уверенным, что Дурсли спят и не услышат его, он плакал. Днём он прижимал полотенце, заменявшее ему подушку, к лицу, подавляя те всхлипы, которые не мог сдержать. Он был близок к обмороку, когда на третий день тётя наконец открыла ему дверь, и с радостью принял пару пощёчин, которыми она его наградила. Она затащила его на кухню и поставила перед ним стакан с водой, тарелку с сухим хлебом и банан. Гарри моментально выпил воду, набросился на еду и чуть не вскрикнул от радости и облегчения, когда стакан наполнили во второй раз. Потом его дядя зашёл на кухню, и Гарри от страха застыл как вкопанный*. Но дядя Вернон лишь взглянул на него. — Завтра ты заплатишь за своё поведение! — объявил он. — Для тебя будет много работы, и, если станешь бездельничать, хуже будет только тебе. Глаза Гарри стали похожи на блюдца, и он кивнул, не осмеливаясь что-нибудь сказать. Он был слишком слаб и слишком боялся возражать. Он редко сопротивлялся. Это никогда не заканчивалось хорошо. Он не знал, перенесёт ли он завтра. Испытаниям не было конца, а он так устал… но что ещё оставалось, если не пытаться?

***

Во всём ужасе темноты, холода и кошмаров Сириус узнал одно. Дементоры питались от человеческого разума человеческими эмоциями и теми счастливыми воспоминаниями, которые люди всеми силами старались сохранить. Но они интересовались только людьми. И это была одна из причин, по которым Сириус до сих пор не сошёл с ума за семь лет в этом аду. Потому что у Сириуса была тайна, неведомая никому. То, что отличало его от всех остальных узников. Сириус был анимагом. Он мог превращаться в большую чёрную собаку по собственному желанию. Это была та магия, которой он был способен пользоваться даже без палочки. Сириус не задумывался о том, что это его спасало. Большую часть времени его разум не мог подумать о чём-то большем, чем «это всё моя вина». Возможно, он превращался в собаку чисто инстинктивно, потому что так чувствовал себя немного лучше, немного безопаснее. Холод всё так же мучал его, но душевные терзания слегка отступали. Дементоры прекращали так подолгу задерживаться на нём. Становилось более сносно. Но это забирало у него силы. Пребывание в анимагической форме всё же являлось волшебством, которое нуждалось в концентрации и энергии. У него их было немного. Но Сириус знал, что это был его шанс. Он не высчитывал вероятность успеха. Или всё, или ничего, и потом, ему было нечего терять. Если всё закончится провалом, остатки его разума и души уже не выдержат. Он знал, что шансы малы, знал, что это безумно, но, может быть, дементоры вправду не могли чувствовать его в форме животного. Он должен был попытаться. Решимость наполняла его, жгла изнутри, не так, как обычная теплота, даже не так, как огонь, но подобно кислоте. Он закрыл глаза, сконцентрировался на этом всепоглощающем чувстве и заставил себя трансформироваться. Это было дольше, чем обычно, и по окончании превращения он тяжело дышал и трясся как осиновый лист. Но когда дверь в камеру в очередной раз открылась — ему принесли кусок хлеба и кружку воды — он не смотрел оцепенело в другую сторону, а собрался с силами и просочился в маленькую дверцу. И дементор не заметил. Он начал красться по тёмным грязным коридорам. Его окружали другие камеры с другими узниками. Доносились вопли и рыдания, но по большей части слышались глухое бормотание и стоны. Они заполняли всё пространство, окружая его и топя в отчаянии и безнадёге. Он не знал, куда именно шёл, только знал, что направляется вперёд. Всё выглядело одинаково. Иногда он спускался по ступенькам. Он часто натыкался на тёмные фигуры в капюшонах, которые покрывали всё вокруг тонким слоем льда. Тогда трясущийся пёс прижимался к стене, пытаясь скрыть дыхание и перестать двигаться. Он не знал, как долго он шёл. К тому времени, как он достиг зарешёченных ржавых ворот, могли пройти сутки, неделя или несколько часов. Они были заперты, но решётка была не очень частой, а Сириус в собачьей форме был ужасно тощий. Ржавые прутья даже не оцарапали его. Он просто протолкнулся сквозь решётку, извиваясь, и оказался снаружи. Больше ничего не было — ни охраны, ни чар. Сюда никто ещё не доходил. На самом деле, никто ещё ни разу не выбирался из своей камеры и даже не пробовал это сделать. Всё, что сейчас лежало между ним и свободой, — ледяные глубины взволнованного Северного моря. Тощий мохнатый пёс проковылял по направлению к морю. Его встретил холодный, кусачий порыв ветра. Волны, бьющиеся о скалы, были высокими, и брызги намочили его в ту же минуту. Они были очень холодными, но собаке даже понравилось. Это была не оцепеняющая, тоскливая мерзлота Азкабана, но холод, пронизывающий до костей, который ободрил его впервые за долгое время. Дальний берег был не более чем слабой линией на горизонте, возможно, иллюзией, фантазией его сломленного разума. Но пёс не раздумывал. Он бросился в воду и поплыл. Он плыл с той самой решимостью, которая двигала им до сих пор. Он боролся с волнами, пытаясь не утонуть. Он глотал воду в больших количествах, соль обжигала ему глаза и нос. Он немел от холода, но не сдавался. Он не мог. Он должен был добраться до побережья, даже если это будет последнее, что он сделает. Он дал обещание. Он должен был выжить. Сириус не знал, когда бороться стало слишком утомительно. Когда его конечности стали слишком тяжёлыми. Он не мог сдаться… он видел берег… он почти доплыл. Холодные волны били его по голове, а он всё боролся. Он пытался вдохнуть, но не чувствовал лёгких… В конце концов, всё стало слишком тяжело. Его последняя мысль была о том, что он не справился. А потом стало темно.