Тамагочи

Юнги никогда не любил посещать учебное заведение во вторник. Он считал этот день проклятым быть невезучим. Мало того, что пар не 2-3, как обычно, а 4 плюс дополнительные курсы с обязательным посещением. Но, видимо, тому кто составлял расписание на этот день было этого мало, поэтому все самые сложные пары с самыми раздражающими преподавателями вам обеспеченны. Страшно даже думать о таком. И, что самое интересное, так было все предыдущие курсы в Дэгу и даже смена учебного заведения никак не повлияла на адское расписание вторника. В жизни у парня сейчас и так не всё гладко, из-за пропусков за весь предыдущий месяц, многие преподаватели основательно настроились против студента и явно не упустят возможности наказать прогульщика. И, если бы не Чон-матьего-Хосок, который не хуже любой яжматери может прописать половником по башке за прогулы нерадивого друга, Юнги бы открестился и остался куковать у себя в квартире. Та, конечно, тоже не вселяла радости и надежды на лучшее, но даже так лучше, чем играть с преподавателем в гляделки по типу «кто кого первым уничтожит взглядом». Собрав кое-какие пожитки, вроде рюкзака, в который мигом отправились ручка, нотный блокнот для заметок и телефон с наушниками. Мин выдвинулся к учебному заведению, к которому, к слову, нужно было топать около полу часа. Времени в запасе было достаточно, поэтому можно было не спешить и предаться блаженству в виде старых белых наушников и музыке льющейся в них. Такое ограждало от всей суеты утреннего Сеула и позволяло погрузиться в атмосферу музыки и собственных размышлений. А размышлять было над чем. Сейчас синеволосую голову продолжал переполнять лишь один образ. Чимин. Младший засел там уже давно и надолго. Мысли о нём никогда не покидают и не дают передохнуть даже на долю секунды. Но после вчерашнего посещения чужой обители, старшему стало лучше. Нет, на душе всё такой же груз, который словно камни в карманах, стоит лишь зайти дальше положенного в воду бытия и уже никогда не сможешь выбраться оттуда, погружаясь в тёмную пучину. Но осознание того, что столь родное сердцу хриплое дыхание продолжает литься из уст рыжего паренька, дарило спокойствие. Это словно доза наркотика после долгого воздержания. Но конкретно этот токсин опьяняет и подчиняет куда сильнее любого героина и экстази. Младший имеет куда большую власть над Юнги, чем тот мог себе представить. Синеволосого иногда просто ломает от желания вновь ощутить мягкость рыжих волос, сладость пухлых губ и бархат нежной кожи. Чимин идеален. И Мин это понимает, он даже готов признать, что по натуре своей мазохист, ибо и характер Пака тот считает в какой-то мере идеальным. Да, сука. Да, стерва. Но настолько этот ядовитый стержень в младшем завораживает, настолько каждое едкое слово, слетевшее с острого языка, завораживает. Да, Мин Юнги болен и болен он смертельно. Лекарства от такого нет, а сам парень и не хочет лечиться. За размышлениями о своём главном «заболевании», Мин, не обратив внимание на наглого студента, что задел синеволосого плечом и зашёл в здание, просто зашёл следом, всё так же смотря под ноги и слушая музыку в наушниках. А зря…

***

Описать радость Хосока словами нельзя, тот настолько был горд лучшим другом за то, что тот прислушался его «советов» и всё же явился на пары в столь ненавистный для себя день. На самом деле, старший Чон — это то самое солнышко компании, оптимистичное звено, которое и покойника будет пытаться развеселить, если тот является, или являлся будет уместнее, его другом. Шило в заднем проходе никогда не даёт тому спокойно сидеть, а чрезмерная тяга к опеке своих друзей и знакомых — вовсе добивает унылого и слишком пассивного Мина. Глядя на этих двоих, можно смело дать определение + и -. Но ведь противоположности притягиваются. Только этим Юнги и мог объяснить то, что он ещё не выбросил Хосока из окна за то, что тот трезвонит ровно в шесть утра, чтобы разбудить и 9 вечера, чтобы напомнить, что уже пора спать. Но есть в Чоне и та сторона, которая порой пугает Юнги или скорее даже вызывает мурашки по всему телу. Бывает такое, что парень может посмотреть настолько серьёзно и настораживаище, что начинаешь бояться его резких перемен в настроении. Вот и сейчас, Хосок уже минут 10 прыгал вокруг Юнги, рассказывая тому о всех последних новостях и сплетнях. Честно говоря, Мину глубоко насрать на то, кто такая Миджи и чем она заслужила место в местной новостной ленте. Поэтому он изредка кивает, таким образом давая понять Чону, что жив и имеет способность двигаться. Но в какой-то момент галдёж прекращается. Тишина начинает напрягать Юнги, поэтому тот спешит её прервать, прежде посмотрев на своего собеседника. И Мин не ошибся, вот, снова он смотрит на него этим своим проницательным взглядом. — Блять, Хосок. Нет, я тебя умоляю. Только не начинай. — взмолился всем известным богам, хоть и атеист, старший. Но это не помогло, увы. — Юнги, дай мне минуту, а не сразу шли на три буквы. — Ладно, у тебя есть 59 секунд. — Я знаю ты не веришь во все эти предчувствия. — Правильно знаешь. — Не перебивай. Так вот, просто выслушай. У меня с утра очень странное предчувствие. И оно началось именно с того момента, как я звонил тебе утром. — 30 секунд. — Я думал показалось или пройдёт со временем. Но сейчас, смотря на тебя, я не могу молчать. Ты может и выглядишь, как всегда, будто гавно унылое. — Спасибо за комплимент. 20 секунд. — Но меня не обманешь. Я вижу все твои переживания и даже сейчас во всех твоих издёвках чувствуется наигранность. — Что ты, я искренне хочу послать тебя куда-нибудь. — Но то, что я хочу сказать тебе больше всего — сегодня ты лишишься зрения, но сможешь увидеть то, что скрыто. — после этих слов, Чон просто взял вещи и быстро ушёл в сторону кабинета, где будет проходить пара. Возможно, это стоит назвать бегствием, но так будет безопасней для самого парня. — И что это, блять, значит? — Юнги просто смотрел вслед убегающему другу и, не удержавшись, крикнул тому в спину. — Иди на хуй, Чон Хосок со своими предсказаниями. А ведь Хосок никогда не ошибался. И Юнги это прекрасно понимал.

***

Пары, как обычно, тянулись неимоверно долго. Парню уже казалось, что он никогда не покинет это чёртово здание, что скорее он либо загнётся от скуки, либо прирастёт к столу. Пятая точка уже не чувствуется, на улице слякоть, что вообще не помогает внутреннему самочувствию. Откровенно говоря, Юнги хреново. Хочется спать, очень. Но он не может, преподаватели ни на секунду не сводят взгляда со студента, что наконец явился на их пары спустя месяц. Благо не каждый из них рвётся мстить. Хоть на этом спасибо. И вот, последняя пара, на улице уже начинает темнеть, дождь с каждой секундой увеличивается, а желание Юнги выйти в окно растёт в геометрической прогрессии. Но преподаватель как-то скомкано завершает своё повествование и, кинув всем, что они свободны, вылетает из кабинета. И когда он успел собрать вещи? Студенты же, подобно своему преподавателю, один за другим стали спешно покидать ненавистный кабинет. Один лишь Мин никак не мог растормошиться. Всё тело ныло, а голова немного побаливала. Но кое-как собрав себя по кусочкам, он также покинул кабинет. Коридор пустой, по нему и звука не проноситься. И это неудивительно, ибо последние у кого было занятие — это группа синеволосого. Как уже говорилось, он необычно везуч на подобное. Уже собираясь вызвать себе такси, Юнги копался в рюкзаке в поисках телефона, но оттуда вылетел лишь нотный блокнот. И тут-то Мин вспомнил, что экзамены не за горами и нужно бы начать работу над курсовой. Дело в том, что основную часть его работы составляла песня, которую нужно написать абсолютно самостоятельно. Обязательное использование вокала, рэпа, сопровождения классического музыкального инструмента и финальная обработка. Юнги же владел всем выше перечисленным, кроме вокала. Ну не дано ему петь. Люди уж лучше предсмертный крик чайки будут слушать, чем завывания парня. Благо, разрешалось использование сторонней помощи. Не умеешь играть, читать, петь — ищи того, кто умеет. Мин же ещё не знает, придётся ли ему искать беднягу на роль помощника с вокалом, ибо песни даже в разработке нету. Поэтому он просто поднимает блокнот и разворачивается в сторону танцевального класса. Спросите, почему танцевального? Дело в том, что в музыкальном имеется достаточно большое количество дорогостоящей техники и инструментов. Поэтому на внеклассное занятие там требуется разрешение. Без него нельзя, ибо разрешение — это ключ. А без ключа класс в такое время закрыт. Но хореографический кабинет всегда открыт, самое ценное там — это зеркала разве что. Красть и ломать нечего, поэтому и не запрещено заниматься. Мину же это на пользу, ибо в самом углу обширной комнаты имеется старое пыльное пианино. Когда-то давно его использовали, как музыкальное сопровождение для занятий танцами. Сейчас же, с приходом современных технологий, об инструменте позабыли и обрекли пылиться. Кабинет встретил парня абсолютной тишиной. Благодаря панорамным окнам, в помещении было хоть какое-то освещение. Этого было достаточно, чтобы просто дойти до пианино. Дальше Юнги освещение не требуется. Он неразлучен с этим инструментом уже больше десяти лет и парню не обязательно смотреть, чтобы знать, что это именно та клавиша и нота, которая требуется. Скинув рюкзак на пол рядом со своими ногами, Мин занял положенное место, открывая старую крышку и освобождая ровный белый ряд клавиш. Благо, пыль не добралась до них и те выглядели так же прекрасно, как и когда-то. Слегка размяв пальцы, Юнги принялся перебирать ими клавиши, проверяя звук и всё ли исправно. Звук, конечно, не настолько идеален, как на современных синтезаторах, но в этом вся суть классического пианино. Звучание каждого неповторимо, что делает его особенным. Пройдясь по основным клавишам, синеволосый уже хотел начать играть какую-то мелодию для разминки, но помешали ему в этом тёплые маленькие ладони, что накрыли собственные глаза, закрывая обзор на всё, включая их обладателя. Мин не спешил что-либо делать. Он сидел спокойно, лишь вслушиваясь в тишину вокруг, что теперь разбавлялась тяжёлым дыханием двух присутствующих человек. Самого Юнги и обладателя сладкого тихого голосочка, что в следующую секунду разлился не только по помещению, а и венам самого синеволосого. — Продолжай играть. — обладатель тёплых ладоней медленно переместил их с глаз на щёки, а после и на шею. — Не оборачиваясь. Студент и не собирался противиться, он просто преступил к игре на инструменте. Мин не знал, что играет. Мелодия выходила сама собой. Она пока не имела точного характера, будто через неё Юн передавал свои собственные чувства и ощущения. Пока что он лишь прощупывал почву, играя излишне аккуратно. Маленькие пальчики медленно спустились на плечи, после чего и вовсе исчезли. Но не надолго. Глаза снова что-то накрыло. На этот раз это было что-то из ткани. Скорее всего повязка или лента, ибо сзади завязали не слишком, но достаточно крепкий узел. Мин всё ещё осторожничал в своей игре, это заметил второй присутствующий. Юнги не мог видеть, но мог слышать и чувствовать. Конкретно сейчас он мог почувствовать, как кто-то присаживается рядом. А после до ушей доходит тот самый голос, который Мин слышит каждый день у себя в голове, вот только что-то в нём явно поменялось и не понятно в какую сторону. — На самом деле, я не собирался приходить сюда. Ещё вчера я не думал даже о том, что выйду вновь за пределы собственной квартиры. Но как же быстро жизнь может кардинально измениться лишь от прихода в неё одного человека. — парень рядом горько усмехнулся, из-за чего Юнги напрягся, а его игра становилась более активной. — Так же было и тогда в начале учебного года, и тогда на новогодней вечеринке. Думаю, тебе не стоит объяснять. Ты и сам прекрасно знаешь как это, когда всё меняется от чужого влияния на тебя. Юн всё никак не мог перестать чувствовать напряжение, что витало вокруг. Хотелось скрыться от чужих глаз, что наверняка смотрели прямо в душу. Но вместо этого помещение продолжало наполняться напряжённой мелодией старого пианино. — На самом деле, меня посещали разные мысли. Начиная местью, заканчивая самоубийством. — на последнем слове рука предательски дрогнула, но на неё тут же опустилась миниатюрная ладонь, невесомо огладив выпирающие костяшки, благодаря чему мелодия стала становиться спокойнее. — Знаешь, все психологи говорят, что всё идёт от семьи. И может оно и так. У меня из кровных только мать, но её я бы ни за что не назвал своей семьёй, даже мать с натяжкой. Понятия не имею, что с ней сейчас. О том, что она жива я узнаю лишь по смс о пополнении моего банковского счёта на не маленькую сумму. Честно, даже не помню уже как и выглядит эта женщина. Не видел её уже лет пять, а может и больше. Даже голоса её не помню. Всё, что я о ней помню — это одну фразу, что она сказала мне однажды. «Это жестокий мир, Чимин. Здесь или ты, или тебя. Хочешь жить — умей идти по головам, умей подчинять, а не подчиняться. Не проявляй слабость, никогда.» Мелодия наполняется сочувствием и грустью. — А знаешь при каких условиях она мне это сказала? — в голосе младшего слышались нотки наигранности и боли от старых ран. — В 15 меня впервые стали задирать школьные хулиганы. Ничего особенного, лёгкие издёвки и пинки. До сих пор не могу понять чем я их зацепил. Может показался лёгкой добычей. Но в скором времени им это надоело, возможно, стало скучно. Я никак не реагировал на их издёвки и просто продолжал улыбаться всему миру. Видно поэтому они затащили меня после уроков в туалет, чтобы немного по развеяться. Там тоже не было ничего такого. Их было трое и каждый кидал едкое словечко прямо в лицо, после чего дарил напоследок удар куда придётся. Мелодию переполняет злость, а губы музыканта смыкаются в плотную линию. — Даже так я бы ни за что не держал на них зла. Стоило им бы тогда остановиться и ничего бы не изменилось. Но один из парней схватил меня за горло и начал срывать одежду. Я тогда сильно перепугался, ибо его взгляд не предвещал ничего хорошего. Благо на звуки помощи быстро пришёл учитель. Меня отправили домой, позвонив моей матери. Ту компашку к директору. — при следующих словах, голос стал тише. — И вот тогда, дома. Она посмотрела на меня с полным равнодушием. Назвала слабаком, от чего я лишь расплакался. Она на это лишь фыркнула и, бросив напоследок этот свой «совет», ушла к себе в кабинет. Игра всё лилась из-под пальцев старшего, напряжённость всё-ещё ощущалась во всех его действиях. Пак же продолжал невесомо водить пальчиками по напряжённым бледным костяшкам. — Вот так и появился тот Пак Чимин, с которым ты познакомился и встречался на протяжении трёх месяцев. И честно, если бы ты не значил столько для меня, я бы давно уничтожил всю ту повседневность, к которой ты так привык. «Ты и так это сделал, заполняя её собой и по сей день» — хотел было сказать Мин, но лишь понизил тональность мелодии. — Даже после того случая в кабинете, я не могу отказаться от того, чтобы просто увидеть тебя. Каждый день я смотрел на ту проклятую фотографию, ощущая острую боль, страх и ненависть к тебе. Но с ними всегда бок о бок шли тоска и желание оказаться в этих холодных ладонях. — более ощутимо проведя по руке, Чимин продолжил. — Господи, Мин Юнги, я скучаю по твоим вечным ворчаниям, как у старого деда. Сам синеволосый слегка ухмыльнулся, благодаря чему в игру влились хоть какие-то позитивные нотки. — Я не простил тебя. Никогда не прощу. Это останется во мне навсегда и умрёт тоже вместе со мной. Умрёт вместе с тем Пак Чимином, которого ты в ту ночь растоптал. — старший значительно замедлился, показывая то, что его игра подходит к концу. — Я хотел, чтобы ты знал насколько сильно въелся в моё сердце и какое место там имеешь, поэтому и открылся тебе. И ты обязан взять на себя ответственность, Мин Юнги. Игра обрывается так же, как и началась. Ладонь младшего, что до этого оглаживала костяшки, переместилась к повязке, опуская её с глаз, даря их обладателю возможность видеть. И не смотря на то, что за время их «диалога», заметно потемнело, Мин чётко мог разглядеть измученный взгляд младшего, в котором читался вопрос, лёгкое недоверие и страх перед неизвестным. Парень сидел в большой чёрной толстовке, когда-то яркие рыжие пряди заметно вымылись, стали видны тёмные корни. Губы искусаны, кожа стала бледнее, скулы острее. Пак выглядел измученным. Куда больше, чем сам Мин. Юнги позволил себе рассматривать парня лишь пару минут, находясь в полной тишине. После чего он притянул того к себе объятия и только когда почувствовал, что ткань толстовки на спине сжимают маленькие пальчики, а их обладатель тихонько всхлипнул, Юн наконец подал голос. — Я тебя никогда не смогу уже отпустить. И никому не позволю обидеть, особенно самому себе.