Согрей, накорми... полюби.

      Прищурившись, Арсений внимательно всматривается в состав печенья, выведенный на упаковке издевательски мелкими буквами. Выглядят они настолько неброскими, насколько броска сама упаковка, и Арс вздыхает, потирая веки, — неудивительно, что глаза начинают болеть. Бросает печенье в корзину с другими покупками и поворачивает голову в сторону отдела с хлебобулочными изделиями, пытаясь вспомнить, остался ли в доме хлеб.       Около прилавка, совершенно ссутулившись, топчется подозрительный на вид юнец — длинный и тощий, точно глиста, еще и в замызганной грязью одежде. Лицо скрывает капюшон болотно-зелёной куртки, и сам он из себя такой дёрганный и несуразный — мимо точно не пройдёшь, даже если захочешь. Слишком заинтересованный разглядыванием булок, человека позади даже не замечает.       И зря — у Арсения глаз намётан. Несколько лет прогорбатившись супервайзером в супермаркете, насмотрелся на таких на целую жизнь вперёд. А ещё успел выработать к ним стойкую неприязнь.       Он ничуть не удивляется, когда юнец, пару раз зыркнув по сторонам (Арс стоит вне поля его видимости), берёт с прилавка булку и торопливо пихает её во внутренний карман куртки. Следующие три постигает такая же участь, и Арсений неодобрительно качает головой. В памяти чёрно-белым калейдоскопом прокручиваются обрывки прошлого, выталкивая его из реальности в те моменты, когда он страдал по вине таких вот воришек.       Пока юнец возится с заевшей молнией на куртке, Арс бесшумно подходит к нему со спины; так близко, что тот может услышать его дыхание. И он слышит — дёргается, втягивая голову в плечи, и испуганно замирает, подобно дикому зверьку. Если бы не «криминальное» прошлое, Арсений мог бы и пожалеть паренька (настолько убого он выглядит в попытке слиться с прилавком), пройти мимо, как прошли бы тысячи других покупателей на его месте, но горький опыт давит на больные точки, вынуждая быть жёстче. По сути все эти воришки — жалкие отбросы, не представляющие для мира какой-либо ценности.       — Молодец, — при иных обстоятельствах хрипловатый голос мог бы даже показаться ласковым. Тихий и тягучий, словно патока. Мог бы, если бы не глаза, с холодным осуждением прожигающие затылок (ты же чувствуешь их, мальчик, когда так придушенно выдыхаешь), — а теперь быстро и без лишних телодвижений положи обратно всё, что спёр.       — Я… — юнец оборачивается, вылупившись на Арса круглыми, как блюдца, глазами, — я, — заикается так некстати и беспомощно, — ничего не брал, честно.       А лицо у него бледное-бледное, сильно контрастирующее с синеватыми мешками под глазами — их обладатель словно не спал неделю. Он не похож на одного из тех пиздюков, которые, не нуждаясь в еде, воруют по приколу; но от ответственности его этот факт не спасает.       — Я что, по-твоему, слепой? — с недовольным прищуром цедит Арсений, смотря на мальчишку снизу вверх. «Ну раз вляпался — так имей совесть признаться, а не ври в глаза, тем более так неумело». — Или похож на идиота, которому можно лапшу на уши вешать?       Пацан сникает, опустив заплывший взгляд. Шмыгает носом и вяло мотает головой, словно сил на большее у него не хватает. Да он на ногах-то еле стоит, пошатываясь из стороны в сторону; о чём вообще может идти речь?       Выражение лица Арса помимо воли смягчается, но серьёзно — он много повидал таких, и за всё время работы у него выработался стойкий иммунитет к щенячьим глазкам, мольбам и тому подобному. Всю сердобольность в нём выжгло на корню, но, по правде говоря, он никогда и не был к ней склонен. И этому мальчишке его тоже не разжалобить.       — Делай, как говорю, или будут проблемы, — с нажимом, но не теряя присущего ему самообладания.       Он всё-таки учитель и знает, как вести себя с трудными подростками. В глубине души они, естественно, все его бесят, как иначе. Он ненавидит находить к ним особый подход, потому что не считает их особенными. Их загоны порой доводят до бешенства, и этот малой явно в них спец.       — Пожалуйста, — эта просьба срывается с сухих губ, подобно скулежу.       Мальчишка поднимает взгляд. Осунувшееся лицо искажает гримаса стыда, но в глазах его не видно — голод застилает все остальные эмоции.       — Я очень хочу есть, — малой обнимает себя руками — точнее, не себя, а ценный груз, спрятанный под курткой.       — Хочешь есть — иди работай, — отчеканивает Арсений, опираясь локтем о прилавок и тем самым загораживая мальчику проход (сбежать не получится).       Стоит близко-близко, рассматривая юные черты лица (оно вроде как даже милое, есть в нём какая-то детская очаровательность, что ли), а пацан всё ёжится, пятится назад, подальше от него, подальше от глаз, от дыхания у своего уха. Но в конечном итоге упирается спиной в прилавок (сквозь него не пройти).        — Или к родителям, они накормят, — Арсению даже интересно пообщаться с так называемыми «родителями» мальчика и спросить, почему их сын выглядит как беспризорник. — На худой конец, в детский дом, ты ведь ещё явно малолетка. Твои родители знают, что ты воруешь?       Арс перегибает. В его голосе сталь, губы почти касаются бледной щеки (она холодная как у мертвеца), и мальчик очень сильно сжимается, пытаясь отвернуть лицо, спрятаться, хоть как-то защититься. Больше не слыша рваные вдохи, Арсений отступает на шаг («дыши, не в моих планах, чтобы ты откинулся»).       Малой делает глубокий вдох.       Арсений, наоборот, выдыхает, уже готовый сдаться (у него давно не было практики в подобных делах) и оставить пацана наедине с этими ебучими булками. Пусть хоть подавится ими, ему всё равно. Но перед этим говорит (просто потому что не может не сказать):       — Пойми, воровство — это последнее дело. Сначала еда в магазинах, а потом что? Кошельки у прохожих? Знаю я таких.       Пацан хмурится. Блекло-зелёные глаза, сузившись до двух щёлок, будто бы наливаются свинцом. Мальчик фыркает, резко расстёгивает куртку и вываливает из неё всё награбленное. А потом заглядывает Арсу в глаза.       — Доволен? — еле шевеля губами, выдавливает он. А сам чуть ли не плачет от такой нужной потери.       Арсений сконфуженно кивает.       — А теперь пошёл на хуй.       Но уходит сам. Дёргается с места, задевая Арсения локтем. Вяло, почти неощутимо. Арс не может не смотреть вслед — на сгорбленную фигуру и подгибающиеся от слабости ноги.       «Воровство никому не должно сходить с рук».

***

      Расплачиваясь за товар, наблюдая за тем, как его пробивает грузная женщина на кассе, Арсений смотрит на неё и говорит (про себя, естественно): «Я только что поймал вора и выгнал его из магазина».       «Эй, мне прилагается за это какая-нибудь благодарность?»       В ответ кассирша смотрит на него ненавидящим взглядом (он просто создан для этого, серьёзно); и ей, похоже, нет никакого дела до мелких воришек (даже Арсу есть дело, хоть он и чувствует себя немного мудаком). Он осознанно подкосил своё внутреннее состояние ради четырёх булок (каждая из них стоит примерно двадцать рублей), и вряд ли ему кто-нибудь скажет за это спасибо.       Сложив еду в цветастый пакет, Арсений выходит из супермаркета. И не то чтобы он удивляется, заметив на крыльце того самого пацана, который несколько минут назад послал его на хуй (Арса это не задело, вовсе нет — ученики одаривали его выражениями и похлеще)… Но, закуривая, мужчина все же пытается отвернуть лицо (он догадывается, что мальчишка караулит его специально; только зачем?)       Арсений ёжится то ли от нервов, то ли от холода — со вчерашнего вечера на улице стало ощутимо прохладнее (середина октября, как никак) — и застёгивает серое пальто на все пуговицы. Краем глаза (против собственного желания, конечно) косится на мальчишку, опирающегося спиной о перила. Пацан морщится от ветра, ударяющего по лицу, и весь дрожит. Но не уходит, продолжая чего-то ждать и неотрывно смотря на Арсения своими слезящимися глазами.       Арсений тоже ждёт. Ничего не выражающий взгляд устремлён вдаль, хотя мысли в его голове — совсем не туда. Затяжка, ещё одна — сигаретный дым травит внутренности, оседая облаком в воздухе.       — Дай мне поесть.       Арс так и застывает с сигаретой у приоткрытого рта. Оборачивается. Перед ним стоит худое несчастное чудо (по-другому и не назовёшь).       — Чего? — собственным ушам верить не приходится.       — По твоей вине я ничего не украл в магазине, и если в ближайшее время я что-нибудь не съем, то упаду в обморок, замёрзну и умру, — крайне доходчиво и без всяких прелюдий объясняет пацан. Его голос слабый и угасающий, будто каждое последующее слово даётся ему всё с большим трудом. Глаза почему-то направлены вверх.       И не то чтобы Арсений его боится; просто не хочет быть причиной чьей-то смерти, ему ещё за это перед богом отчитываться.       — Ладно, ешь, — бубнит, протягивая мальчишке пакет. Пусть хоть всё забирает, лишь бы перед глазами перестал маячить.       — И закурить, — жадный взгляд малого падает на тлеющую сигарету.       Арс даже не может понять, на что тот смотрит с большей жадностью — на неё или на пакет с едой. Похоже, он имеет дело с заядлым курильщиком, если им вообще можно быть в таком юном возрасте.       — А не рановато ли? — Арсений был бы не Арсением, если бы не съязвил на этот счёт.       И пацану ещё повезло, что он не является его учеником: им Арс за курение вставляет по пятое число. Без звонков родителям и жалоб директору не обходится — такой вот он скотина, это да, это он умеет.       — И закурить, — повторяет мальчик уже более настойчиво (очень даже настойчиво для своего состояния овоща).       Арсений хмыкает — как-то сдавленно, неестественно, подгоняемый внутренним дискомфортом и, немного подумав (чисто для вида), вытаскивает из пачки сигарету. Пацан неотрывно наблюдает за ней (его до этого безжизненные глаза пугающе сверкают), и брови Арса ползут вверх.       «Странный мальчик, мне уже можно тебя бояться?»       Странный мальчик выхватывает сигарету (именно выхватывает, и это очень невежливо с его стороны). Арсений помогает ему закурить, и тот делает настолько глубокую затяжку, что, кажется, начинает задыхаться. Арс даже хочет спросить, всё ли в порядке, но заметив улыбку малого, как-то теряется в ней. Она слабая, вымученная, но мальчишке определённо к лицу (делает его менее болезненным и даже вроде как помогает почувствовать себя… лучше?)       Мальчик жадно вдыхает, не контролируя свои закатывающиеся глаза. Хмурясь, Арсений разглядывает каждую чёрточку на его лице, словно пытаясь разгадать по ним всю его судьбу. Пацан ничего не говорит — вряд ли его сейчас интересует что-то кроме удушливого дыма в собственных лёгких.       Докурив одну сигарету, он сразу же просит ещё. Вот это Арсу уже совсем не нравится, и он качает головой, демонстрируя свои сомнения.       — Тебе плохо-то не станет?       — Нет, — со всей уверенностью заявляет тот. — Давай, — тянет руку, уже готовый самостоятельно залезть в чужие карманы.       «А вот уже и повадки вора-карманника налицо».       А если серьёзно — смешного тут мало. Пацан выглядит так, будто у него жёсткая ломка, и сбитый с толку Арсений, сам до конца не понимая, что творит, протягивает ему всю пачку.       Ловит на себе благодарный взгляд и пытается не улыбнуться.       На вторую сигарету мальчишка реагирует уже более спокойно. Делает размеренные затяжки и выдохи, прислоняясь плечом к бетонной стене. Его зрачки подозрительно бегают, и Арсений не может на них не пялиться. До тех пор, пока они не замирают на его лице, заставляя быстро отвести взгляд. И усмехнуться собственной неловкости.       — Я не собирался красть кошельки, если что, — слышит он робкий, будто извиняющийся голос. — Просто есть очень хотелось, и я подумал, что от четырёх булок магазин не обеднеет.       «Не обеднеет. Только ты не один такой умный на свете».       — Ладно, — если честно, Арсу плевать, будет пацан воровать в дальнейшем или нет (он просто не одобряет это, и не мог пройти мимо). Он не его сын, и даже не ученик («кто ты вообще такой?»).       Эта мысль ударяет в голову, словно грозовая молния.       — Где ты живёшь? — пытается спросить он у мальчишки.       Ключевое слово — пытается. Будешь тут особо разговорчивым с закрытыми глазами сползая вниз по стене, напоминая собой тряпичную куклу.       — Эй, — Арсений в два шага оказывается рядом с мальчиком, сидящим на бетонной стене без сознания. Согнутые в коленях ноги направлены в одну сторону, голова опущена, как у сломанного болванчика, а руки безвольно свисают вдоль туловища. — Чёрт, я же говорил, что плохо станет, — бубнит под нос, дотрагиваясь до слабо пульсирующей жилки на шее. Треплет по холодным щекам, чтобы привести в чувство, и позволяет себе мучительно тяжёлый выдох.       «Курение убивает», — самое нелепое, что может прийти в голову в этот момент.