Согрей, накорми... полюби.

      Пока Арсений и Серёжа, ни на секунду не переставая обмениваться колкостями, обсуждают рабочие вопросы, Антон ждёт за свободным столиком неподалёку. Арс то и дело косится в его сторону, опасаясь, что мальчик задумает удрать, как делает это постоянно (за таким, как он, нужен глаз да глаз — вот Арсений и глазеет в оба, стараясь не выпускать его из виду). Когда мужчины наконец заканчивают препирания насчёт графика и заработной платы, Арс, уставший, но довольный собой устраивается напротив Антона (перестав придерживать ладонью голову, так и норовящую приземлиться на стол, тот быстро выпрямляется и смотрит на учителя с благодарностью, вселяющей веру в то, что всё проделанное им действительно не напрасно; по крайней мере, Арсений на это надеется).       — Спасибо, что помогли, — голос мальчика нежный и робкий, лишённый присущих ему колючек, и Арс не понимает, почему он так приятно греет изнутри, одновременно с этим доставляя дискомфорт. Поёрзав на месте, Арсений потирает шею и поглядывает на Антона из-под опущенных ресниц.       — Пожалуйста, — улыбка лишь слегка касается губ и тут же исчезает — Арсу кажется, что если он улыбнётся мальчику шире, то зайдёт за рамки границ, переступать которые определённо не следует.       — Но… — начинает Антон, поморщившись, — вообще-то я хочу перед вами извиниться, — он сглатывает, и его кадык дёргается, а зрачки подозрительно бегают, вынуждая Арсения напрячься и вжаться в спинку стула (Арс не уверен, стоит ли мальчику перед ним извиняться; нужны ли ему самому его извинения). — Я знаю, что часто бываю с вами груб, и вам это неприятно, — бубня себе под нос, Антон не смотрит на учителя. Выводит пальцем на скатерти невидимый узор (Арсений почти уверен, что это треугольник, но, наверное, это последнее, о чём он должен думать в данный момент: ему тут почти душу изливают). — Но мне как бы и самому не нравится то, как я себя веду, просто… у меня не получается по-другому, — и вроде как вот оно; то, чего Арс так сильно ждал от Антона — признание собственной неправоты (он добивался этого, а сейчас думает, что лучше бы мальчишка молчал; пускай он осознаёт это внутри себя, но только молча). — Пока не получается, но я постараюсь стать лучше… — контрольный удар и жалобный взгляд, направленный на лицо, застывшее в гримасе смятения, — чтобы не разочаровывать ваc, — как мило (так мило, что аж кишки наружу выворачивает).       — Ну… я рад, что ты хотя бы признаёшь это, — Арс не знает, как ему удалось после столь трогательной речи выдавить из себя настолько сухой ответ (но он правда без понятия, что ответить на это и как вообще себя вести, будучи не сторонником разговоров по душам). — Осознание собственных ошибок уже означает то, что ты встал на путь исправления, — безэмоционально цитирует он фразу из ненавистной книги по психологии, надеясь на то, что Антону она как-то поможет (вряд ли: судя по его потухшему взгляду, мальчишка явно ожидал от учителя другой реакции — не такой вялой. Видимо, теперь пришла очередь Арсения становится причиной разочарования). Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, Арс натягивает на лицо кривоватую улыбку. — И если ты не станешь отталкивать меня, я помогу тебе в этом, — по крайней мере его слова не являются ложью: он и правда готов помочь, но только в том случае, если его помощь действительно нужна (а Антону она нужна, хоть тот и любит отрицать это).       — Не стану, — говорит мальчик чётко и уверенно, и брови Арсения изгибаются в недоверии. — По крайней мере, постараюсь, — но лишь посмотрев в лицо учителю, Антон тут же сдувается: опускает голову, вздыхая. — Вы действительно мне очень помогли, и я буду благодарным, — бормочет, принимаясь за старое (вряд ли осознавая, какое давление оказывает на учителя своими словами). Да Арс и сам не осознает, какое — он лишь чувствует неровный стук своего сердца и тошнотворное трепетание (похожее на то, если бы бабочка начала взмахивать крыльями — Арс надеется, что не сблюёт её в тарелку), поднимающееся к глотке. — Я… ценю это.       — Ну ладно, давай больше не будем об этом, — «иначе меня стошнит». — Я думаю, нам стоит сменить тему, — отведя взгляд в сторону, Арсений замечает официанта с подносом в руках, заставленным тарелками с едой. И направляется он явно к их столику. — Так… — снова смотрит на Антона, уже зная, как перевести разговор в привычное ему русло, — ты, наверное, проголодался?       — Да нет, — пожимает мальчик плечами, — есть как-то совсем не хочется, — как же, не хочется — глазки-то сразу забегали.       — Я не ожидал услышать от тебя ничего другого, но…       Антон оборачивается через плечо, так как рядом, за его спиной, встаёт официант, выкладывая на стол тарелки с подноса. Воздух тут же пропитывает аппетитный аромат пряного мяса, зелени и томатной пасты (Арсений замечает, как ноздри мальчика слегка раздуваются и втягивают густой запах, после чего в расширившихся глазах застывает голод, буквально обволакивая их). Антон, конечно, может пытаться врать Арсу, но его лицо — полотно, на котором отчётливо видно все эмоции (по крайней мере, Арсений угадывает их без всякого труда). Чтобы научиться обманывать людей, мальчишке определённо нужно поработать над своей мимикой: она слишком подвижна, в отличие от мимики Арса, которая одинакова большую часть времени (если Антон захочет, он может научить его этому приёму на досуге. А пока преимущество не на его стороне).       — … я в любом случае уже заказал нам поесть, так что отнекиваться бесполезно, — заканчивает Арсений с непринуждённой усмешкой уже после того, как официант, улыбнувшись и пожелав им приятного аппетита, исчезает так же бесшумно, как и пришёл.       — Ну да, — ворчит Антон, нахмурившись и поджав губы. — Кто ж меня будет спрашивать, — Арс, честное слово, не понимает этого пацана: ему заказали вкуснейший ужин в ресторане, пообедать в котором для него немыслимая роскошь, а он ещё и нос воротит, строя из себя обиженку. Вот что с ним не так? Гордость в одно место въелась?       — Так я спросил, — против воли вступает в конфликт Арсений, потому что ему порядком надоело, что Антон постоянно отказывается есть (его, может, нужно довести до такого состояния, как при их первой встрече, чтобы перестал упрямиться? Помнится, в тот день Антон сам у него еду выпрашивал и не стеснялся; жестоко, зато действенно). — Но остался не удовлетворён твоим ответом, так что ешь и не бурчи. Ты очень худой, тебе нужно набирать вес, иначе в анорексика превратишься, — когда-нибудь Арс должен был это сказать: молча смотреть на мальчишку, одежда на котором висит, как мешок, довольно трудно. Возможно хоть это замечание его вразумит (об этом остаётся только мечтать).       — Я не анорексик, — продолжает ворчать Антон, но теперь вместо обиды в его голосе чувствуется грусть. Уткнувшись взглядом в тарелку, он смотрит на еду, как на причину всех своих бед. — Просто строение тела такое.       Не видя необходимости развивать этот глупый спор, Арсений вздыхает, устало откидываясь на спинку стула. Не отрывая от мальчика неподвижных глаз, произносит:       — Если ты переживаешь, что снова ешь за мой счёт, не волнуйся: за банкет сегодня платит тот хмурый дядька, который принял тебя на работу, — Арс указывает рукой в направлении Серёжи, который с сердитым выражением лица предъявляет что-то бармену, при этом активно жестикулируя руками, чтобы до этого, с его же слов, гуманоида точно дошло.       Антон поглядывает на Матвиенко с осторожностью штирлица, и в его глазах при желании можно прочесть досадливое: «Не повезло же мне с начальством». (Арсений не может с ним не согласиться).       — Он твой друг? — внезапно спрашивает Антон, и Арс корчит такую мину, словно его попросили умножить в уме пятизначные числа. — Э-э-э… нет? — Арсений никогда не задумывался об этом. Он вообще крайне редко думает о Матвиенко, а уж о них с ним отношениях и подавно. Но между ними определённо не крепкая мужская дружба (Серёжа — это скорее тот тип людей, с которыми связался по глупости, а отвязаться никак не получается). — Скорее нет, чем да.       — Да, но и не потому, что я ему нравлюсь — тоже. На это есть свои причины, но тебе ни к чему их знать, — отвечает Арс и усмехается тому, как взгляд Антона, тщетно пытаясь остановиться на его лице, постоянно косится в сторону тарелки с мясным спагетти. — Ешь давай, а то всё остынет.       На удивление Антон перестаёт сопротивляться, со странным блеском в глазах беря со стола вилку и заглядывая в тарелку уже без утайки (со стороны это выглядит так, будто на ней лежит не обычное спагетти с кусками баранины, а священная еда для богов).       — Еда так красиво выглядит. Как какое-то искусство или типа того, — произносит мальчик с придыханием, и Арсений против воли заглядывает в собственную тарелку (ничего, достойного слова искусство, он на ней не находит, но не ему судить).       Немного поковырявшись вилкой в спагетти, проверяя их на наличие волос с головы официанта или тому подобного, Арс с чистой душой принимается за еду. Спагетти действительное вкусное — особенно пряный томатный соус и мясо, тающее во рту. Арсений бросает взгляд на Антона, чтобы проверить, оценил ли он это блюдо по достоинству не только на внешний вид, но и на вкус. Очевидно, что да — мальчик поглощает спагетти с таким удовольствием, что аж за оттопыренными ушами трещит, а томатный соус стекает по рту к подбородку. Арс так увлекается этим зрелищем, что сам перестаёт есть, неотрывно пялясь на Антона. Всё пытаясь понять, почему… почему именно этому несуразному мальчишке досталась такая тяжёлая судьба? Почему именно Арсению выпала ответственность за его будущее? Это сбой системы, или всё так было задумано изначально? Может… они действительно нужны друг другу? Странно, конечно, но в последнее время Арсу стало легче вставать по утрам (он всё так же видит в отражении зеркала своё заспанное лицо, но оно уже не кажется настолько безнадёжным, а в глазах появилось что-то ещё помимо холода и безразличия…)       Арсений засыпает с мыслями об Антоне. Арсений просыпается с мыслями об Антоне. Арсений понимает, что кто-то нуждается в нём. Арсений живёт.       С приходом Антона в его жизни будто появился смысл, а не только многочисленные проблемы (Арс понятия не имеет, как работает эта херня, но он действительно чувствует себя лучше, несмотря на все внушения самому себе, что это не так).       И сейчас, смотря на то, как мальчик, низко наклонившись над тарелкой, отнюдь не грациозно поедает спагетти, шумно втягивая их в рот, точно пылесос, думает: «Что-то в тебе есть» (и эта шальная мысль заставляет краешки губ дрогнуть в улыбке).       Словно почувствовав это, Антон тут же замирает, поднимая на Арсения вопросительный взгляд (его рот забит едой, а по подбородку стекает соус).       — Фто? — фырчит Антон, отчего несколько макаронин вываливаются из его рта обратно в тарелку. Смущённый этим, мальчик пытается быстро пережевать еду, и его лицо заливается румянцем. — Я не умею есть правильно, — бурчит он в своё оправдание, пока Арсений всё так же пялится на него то ли с улыбкой, то ли с ухмылкой на лице. — Смотри в свою тарелку, а не на меня.       Подавив в себе смешок, Арс делает так, как просит его Антон, не желая лишний раз нервировать голодного подростка.

*

      — Ох, как же я объелся, — отодвинув в сторону пустую тарелку с крошками от десерта, Антон откидывается на стуле и лениво поглаживает ладонью переполненный живот (который, несмотря на всё съеденное его обладателем, по-прежнему остаётся впалым).       Арсений смотрит на мальчика с усмешкой, неторопливо доедая кусок шоколадного торта.       — Рот вытри. Весь в шоколаде. Как свинка, ей-богу, — в своей манере замечает учитель, и Антон хмурится, смотря на него с обидой во взгляде, однако салфетку со стола берёт сразу и, промокнув ей губы, ворчит, вызывающе сверкнув глазами: — Всё? Теперь не свинка?       — Ты только ещё больше размазал, — неодобрительно цокнув, Арсений отправляет в рот последний кусок и запивает его кофе, пока Антон, фырча себе под нос, оттирает губы от остатков десерта. Арс с трудом сдерживает улыбку, наблюдая за этим, но тут вспоминает про одну вещь, и его лицо становится серьёзным. — Что ж… а теперь приступим к урокам, — говорит он как бы между делом и выжидающе смотрит на Антона, который тут же прерывает своё занятие, бросая на учителя непонимающий взгляд.       — А?       — Что тебе задали на дом? — интересуется Арсений, и лицо мальчика тут же тускнеет.       — Понятия не имею, — бурчит подросток, развалившись на стуле. Ну вот, начинается. Обещал ведь быть послушным, и что в итоге? А в итоге Арс видит прежнего Антона, забивающего на учёбу и собственное будущее.       — Ну я так и думал, поэтому подготовился, — Арсений достаёт из кармана пиджака блокнот, открывая его на нужной странице (с лёгкостью игнорируя взгляд, так старательно буравящий его лицо; пусть хоть дыру в нём пробуравит — Арс от своего не отступится). — Итак, завтра у тебя по расписанию стоят две алгебры, русский язык, литература, история, биология и седьмым уроком подготовка к ЕГЭ. Кстати, почему ты никогда её не посещаешь? Это такой же обязательный урок, как и другие.       — Не вижу смысла туда ходить, — нехотя поясняет Антон, поморщившись. — Всё равно ничего не сдам, — если будет продолжать вести себя подобным образом, то, конечно, не сдаст, однако Арсений серьёзно настроен вправить этому мальчишке мозги (пока не стало слишком поздно).       — Ещё как сдашь. Я не допущу обратного, — уверяет его Арс, прекрасно понимая, сколько работы предстоит проделать для этого. Но, как ни странно, он готов (даже интересно проверить свои педагогические способности на столь запущенном экземпляре). — Ну так что? — барабанит ладонями по столу, взглянув на подростка, лицо которого не выражает ни грамма заинтересованности. — Начнём с алгебры? Учебник с собой?       — Нет, — Антон показушно отводит взгляд, и Арсений хмурится, чувствуя в груди всплеск раздражения, которое сейчас совершенно ни к чему (но он его чувствует и стискивает зубы, напоминая себе о том, что до приезда в ресторан договорился сам с собой: что бы ни говорил ему и не творил этот мальчишка, оставаться спокойным и не поддаваться на провокации; очередным конфликтом можно лишь всё усугубить).       — А у меня вот да, — открывая свой кожаный портфель, Арс усилием воли заставляет себя криво улыбнуться, — так что тебе повезло, — через несколько секунд на стол приземляется потрёпанный учебник, который он одолжил в школьный библиотеке (и при виде него Антон аж весь бледнеет, смотря на абсолютно безобидный учебник так, словно перед ним лежит как минимум бомба).       — Арсений Сергеевич, давайте не будем? — скулит мальчик, и его лицо принимает по-настоящему болезненный вид; во взгляде застывает что-то сродни отчаянию). — Голова раскалывается.       Арсений тяжело вздыхает — похоже, с мальчишкой всё будет ещё сложнее, чем он ожидал. Ну что ж, ладно… Арс правда не хочет давить на него, но другого выбора не видит:       — Антон, не ты ли говорил пятнадцать минут назад, что хочешь стать лучше? И будешь благодарным? — голубые глаза, наполненные холодным укором, смотрят на Антона в упор, и тот беспомощно ёрзает на стуле, не зная, куда спрятать пристыжённый взгляд и собственное тело.       Арсению не доставляет никакого удовольствия пялиться на него такого. Но он пялится, не отрываясь, потому что знает, какое влияния оказывает этим на подростка.       — Ну да… — скулит Антон, смотря на учителя большими печальными глазами. — Но я не совсем это имел в виду.       Арсений невесело усмехается, позволяя взгляду немного потеплеть. «Ты сказал, что хочешь измениться. Так сделай для этого хоть что-то. Хоть один маленький, миллиметровый шажок».       — Лучшая благодарность для меня — это твои хорошие оценки. Мне не нужно, чтобы ты просто ходил в школу для галочки, потому что я тебя заставляю, — «видишь? Я всё ещё не теряю надежды до тебя достучаться. Я не сдаюсь. И ты не позволяй жизненным обстоятельствам тебя поглотить, разжевать и выплюнуть остатки. Перестань, наконец, плыть по течению и начни бороться!». — Я хочу, чтобы ты учился. Пойми, наконец, что это в твоих же интересах, — «и да — мне о многом хочется тебе сказать, но я молчу, потому что ты вряд ли готов услышать это».       — Понимаю, — низко опустив голову, бубнит Антон.       — Что-то не заметно, — Арсений хмурится, и весь его вид выражает недоверие.       — Простите, — губы мальчика дрожат, будто он вот-вот заплачет (боже, Арс просто хочет приступить к урокам без всяких этих извинений и соплей. К чему всё это? Только на нервы действует).       — Не надо передо мной извиняться, — на задушенном выдохе просит Арсений (возможно его тон звучит слишком пренебрежительно, только всё портя, но Арс не умеет быть милым, о’кей? Он старается, но пока выходит паршиво). — Просто делай то, что от тебя требуется.       — Ладно, — о, неужели — Антон, наконец, сдаётся, утвердительно кивнув, и Арсений облегчённо вздыхает, на секунду прикрывая веки.       — Как же с тобой сложно, — признаётся он (хотя вряд ли известный обоим факт можно назвать признанием), открывая учебник.       — С вами вообще-то тоже, — обиженно бурчат ему в ответ, и Арс усмехается. («Знаю»).

* * *

      Пальцы у Антона ощутимо подрагивают, когда, стоя у доски, он выводит на ней мелом ответ на уравнение, от усердия прикусив язык (они решали с Арсением Сергеевичем похожее вчера, и сейчас он просто не может облажаться; не может подвести учителя, который так терпеливо разжёвывал ему правила и варианты решения).       «У тебя получится, если хорошенько поразбросишь мозгами», — звучит в голове мягкий голос, который в последнее время буквально её не покидает, вытесняя голос собственного разума.       Вера Ивановна прожигает затылок Антона скептическим взглядом (и чем явственнее она это делает, тем сильнее мальчику хочется доказать ей, что он не настолько потерян, как она думает. Что он не тупой и точно не хуже своих одноклассников, принимающих его за полного идиота). Он не идиот. И не тупой. Просто не видит смысла (в глубине души мечтая увидеть его даже сильнее, чем море). Но всё, что Антон сейчас видит — тёмно-зелёную доску и плывущие в глазах цифры (а всё, что слышит — уверенный голос Арсения Сергеевича, твердящий о том, что у него всё получится; нужно лишь захотеть. И Антон правда хочет. Но хочет не столько для себя, сколько для кого-то другого… Возможно, в этом и кроется корень проблемы).       У Антона перехватывает дыхание, когда Вера Ивановна, без всякого энтузиазма пробежавшись взглядом по уравнению, тут же меняется в лице (оно как будто светлеет, а в вечно недовольных глазах застывает приятное изумление). Поправляя очки, женщина с одобрением произносит:       — Молодец, Шастун. В уравнении допущена лишь одна ошибка, но для такого, как ты, — Вера Ивановна намеренно выделяет эту фразу, однако Антона это нисколько не задевает (ему важно лишь то, что за этой фразой последует), — очень даже неплохо. Садись — четыре. Продолжай в том же духе.       Первые секунды Антон не верит своим ушам, стоя как вкопанный (но да, чёрт возьми, он заслужил эту четвёрку, до позднего вечера решая уравнения под пристальным взглядом Арсения Сергеевича! Его голова буквально разрывалась на части, когда они, наконец, закончили. Он заслужил её, но поверить в это всё равно как-то сложно; такое чувство, что всё это происходит не с ним). Антон чувствует, как быстро бьётся его сердце, и как ранее неизведанная радость распирает изнутри (наконец-то он совершил что-то, за что Арсений Сергеевич сможет его похвалить!). Щёки у мальчика все краснющие, а в глазах сверкает почти лихорадочный блеск. Когда он плюхается обратно за парту, Позов косится на него с нескрываемым удивлением (Диме то, конечно, не понять — у него хорошие отметки в дневнике почти постоянно, а Антон и не помнит даже, когда в последний раз получал что-то кроме двойки или тройки с огромной натяжкой. И не сказать, чтобы его это волновало раньше, но теперь всё немного изменилось).       Немного.       Совсем чуть-чуть.       И это «немного» заставляет Антона возбуждённо елозить на стуле, изо всех сил подавляя улыбку, норовящую разделить лицо на две половины. Его сердце всё никак не может успокоиться, а в ушах стоит шум, сквозь который Антон с трудом разбирает тихое: «Тох, с тобой всё в порядке? Ты какой-то слишком странный».       — Я четвёрку получил вообще-то, — выдаёт он в ответ почти возмущённое, чувствуя укол обиды из-за того, что Дима не в состоянии в полной мере разделить его радость (и, кстати, он не странный; вовсе нет).       — Да, и это клёво, хоть и не укладывается у меня в голове, — и Позов туда же: неужели он не заметил, что в последние несколько недель Антон начал учиться более старательно? (Да что там старательнее — просто учиться! Уже один этот факт должен был навести его на размышления). Хотя, если брать во внимание то, что Дима, будучи влюблённым по уши, перестал замечать что-либо, кроме своей девушки, можно прийти к неутешительному выводу — нет, не заметил (но сейчас его наконец настигло прозрение). — С каких это пор тебя начали волновать оценки? Неужели ты, наконец, решил взяться за ум?       — Ну да, решил, — ворчит Антон, не готовый признаться в том, что решил он это не по своей воле, а нарушить чужую не может (не сейчас, когда он так сильно зависит от этого человека. Когда этот человек буквально поселился в нём, в своей манере раздавая ему указания). — Что в этом плохого? — защищается, хмурясь и мгновенно обрастая невидимыми колючками (в присутствии Димы такое случается редко, но всё же случается, и Антону не всегда удаётся это контролировать).       — Ничего плохого, конечно, — Позов спешит успокоить друга, несильно потрепав того по плечу. — Наоборот: я рад, что ты, наконец, одумался. А ещё мне интересно, из-за чего вдруг с тобой произошли такие перемены.       Антон до боли прикусывает губу, боясь ляпнуть лишнего. Дима — его единственный друг, и он полностью ему доверяет… но Арсений Сергеевич явно не обрадуется, если Антон расскажет о их дополнительных занятиях, секретных беседах и странных отношениях, наверняка переходящих за грани отношений ученика с учителем (это не только тайна Антона. Если бы она была лишь его, он бы не выдержал и открыл её Диме, потому что он его единственный друг, и заслуживает, чтобы ему открыли какую-нибудь тайну. К тому же Антону самому хочется её рассказать и с помощью Димы понять, действительно ли странно то, что происходит между ним и Арсением Сергеевичем или на самом деле он себя накрутил, и это нормально. Антон не в силах разобраться в этом сам).       Антон вздыхает, переводя на друга виноватый взгляд.       — Я не могу сказать, из-за чего. Может быть, потом… когда мне будет это позволено.       Брови Димы недоверчиво ползут вверх, и Антон судорожно думает, в какой из произнесённой вслух части напортачил (он не должен вызывать лишних подозрений; не должен делать так, чтобы Дима заинтересовался его поведением ещё сильнее. Он лучший друг, и всё поймёт, но не понять может Арсений Сергеевич, если узнаёт, что Антон кому-то о нём рассказал).       — Твои слова меня пугают, но так и быть… вмешиваться не стану, — говорит Позов с предельной честностью, являющейся его неотъемлемой частью (в отличие от Антона, тот ещё ни разу не попадался на вранье, и Антон не понимает, как ему это удаётся, ведь жизнь сама по себе — сплошная ложь). — Я вижу, что ты этого не хочешь, — поясняет Дима, и Антон смотрит на него с щемящей благодарностью во взгляде, в который раз убеждаясь, что Позов — настоящий друг (готовый поддержать и при этом не задавать лишних вопросов, если ты этого не хочешь). — Скажи лишь одно: это что-то на самом деле какой-то определённый человек? Я прав? — аккуратно интересуется он и, помедлив, Антон всё же нерешительно кивает (по такой мелочи Дима вряд ли сможет распознать Арсения Сергеевича: помимо него в мире могут быть и другие люди, ради которых Антон может захотеть измениться, и, возможно, эти люди даже действительно существуют, хоть и сейчас поверить в это почти нереально). — Знаешь, если из-за его влияния ты, наконец, задумался об учёбе, то он мне уже нравится, — Дима заговорщически улыбается, подмигивая другу. — И я даже немного завидую его способностям, ведь у меня вразумить тебя так и не получилось. Скажи честно, он владеет магией? — Позов взмахивает руками перед лицом Антона, изображая из себя колдуна (его карие глаза хитро поблёскивают сквозь стёкла очков, и Антон хихикает, отмахиваясь от него толстой тетрадью; его щёки по новой трогает ещё не до конца спавший румянец).       — Может быть, — в этот момент он представляет Арсения Сергеевича, его образ: объективно красивое, но строгое лицо, созвездие родинок на котором Антон любит пересчитывать исподтишка, когда учитель не видит; вкрадчивый голос, заполняющий его личную пустоту; большие голубые глаза, обрамлённые густыми ресницами, смотрящие то с холодом, то со снисхождением, а иногда даже с теплотой, но лишь по особенным случаям (Антон надеется, что сегодняшняя четвёрка в журнале — особенный случай)… Может, этот мужчина действительно маг или типа того? Если нет, то как объяснить это чувство спокойствия в те моменты, когда Антон находится рядом с ним? Рядом с ним не страшно и не хочется умереть. Даже когда он злится или ругает за что-то, Антон чувствует себя в безопасности (это ощущение посещает его не так часто, чтобы не быть в новинку и не казаться чужеродным, иногда даже пугающим, и это так до абсурдного глупо: даже когда Антон не боится, он всё равно боится того, что не боится. Боже, его разум определённо нуждается в чистке).       У Антона в груди словно что-то взрывается, горячими волнами расползаясь по каждой клеточке тела (добираясь до самых кончиков пальцев, которые зудят от желания разблокировать смартфон, лежащий на краю парты, и написать сообщение человеку, стоящему на первом месте в списке его немногочисленных контактов; Антон, будучи не в силах противиться этому чувству, делает так, как велит ему внутренний голос, не находя в своём действии ничего плохого или странного: он всего лишь отправил Арсению Сергеевичу короткое сообщение, в котором говорится про четвёрку по алгебре. Всего-то… чего в этом противозаконного? Антону просто хочется, чтобы учитель гордился им, чтобы он понял, что его старания не прошли зря. Арсений Сергеевич сам говорил, что лучшая благодарность для него — это хорошие отметки, вот Антон и благодарит его способом, который должен ему понравится. Должен… иначе для чего всё это?       Кусая губы от нетерпения и мысленно предполагая, что может написать в ответ учитель, Антон заставляет себя отложить смартфон в сторону и поднять взгляд на Веру Ивановну, которая начинает объяснять у доски тему урока. Он пытается слушать её внимательнее, чем когда бы то ни было, переписывая в тетрадь необходимую формулу, обводя её оранжевым выделителем, который подарил ему Арсений Сергеевич. Вообще-то он подарил ему много разных: голубой, жёлтый, салатовый, розовый… А ещё стопку общих тетрадей с яркими картинками, пачку ручек и простых карандашей. Когда Арсений Сергеевич вываливал всё это добро на стол, Антон никак не мог понять то радостное чувство, поселившееся в нём в ту минуту. Похожее на то, будто он снова стал семилетним ребёнком, собирающимся пойти в первый класс; разница лишь в том, что в семилетнем возрасте ничего подобного у него не было: он довольствовался старым рюкзаком, доставшимся ему от соседского мальчика, самыми дешёвыми тетрадями — серыми и без единой картинки. Он так сильно завидовал другим детям в красивых костюмах с пышными букетами в руках, что на парадной линейке разревелся прямо перед одноклассниками (уже тогда они его невзлюбили, потому что он сильно отличался от них: был несуразным, плохо одетым и вечно ходил с опущенной головой, боясь поднимать взгляд на других детей). И в тот момент, когда Арсений Сергеевич подарил ему всю эту, по сути, ничего не значащую ерунду, Антон почувствовал, как в глазах начинает щипать (ему вдруг захотелось взять одну из тетрадей и написать в ней что-то красивое, а потом выделить одним из цветов. Ему захотелось вернуться в прошлое и хотя бы ненадолго понять, каково это — быть нормальным ребёнком, не выделяющимся из толпы других пышущих весельем детей. Только жаль, что назад уже ничего не вернуть).       Как ни пытается, Антон не может сконцентрироваться на уроке, хоть и пообещал Арсению Сергеевичу, что будет на каждом из них предельно сосредоточен (будь то математика, физика или русский язык). Напряжённый взгляд каждую секунду косится в сторону смартфона, ожидая, когда его дисплей загорится, уведомляя о входящем сообщении (ожидая, что ему пришлют пару приятных слов, и Антон поймёт: всё, что он делает, — не зря, что в этом есть смысл и можно двигаться дальше). Но дисплей всё никак не загорается, и Антон чувствует во рту противный привкус разочарования (он перестаёт слушать Веру Ивановну и записывать пример, который она решает у доски; в груди у него неприятно жжёт, и класс будто сужается до одной точки, и он не хочет… не хочет больше концентрироваться на учёбе). Обречённо вздыхает, опираясь кулаком о щёку. Тоскливо смотрит в окно, надеясь, что Арсений Сергеевич всё-таки напишет ему… чуть позже или похвалит при личной встрече. Сейчас у него, скорее всего, урок, и он занят (от этих мыслей становится немного легче, однако настроение учиться уже пропало).       Весь оставшийся урок Антон проводит пялясь в окно. Его не интересует учёба. Его интересуют лишь бонусы, которые он может получить, взявшись за неё (иначе всё это просто не имеет смысла).