_1.
8 декабря 2019 г., 01:49
Мы грубо оглушительно похожи — вращаясь у бессмертия под кожей.
Остывшее кофе горчит в горле, шоколад на столе так и не тронут. Ощущение вывернутости, будто бы внутри покопались, достали всё наружу; Воншик привычным движением чирикает спичкой о шершавые края коробки, несколько небольших затяжек — сигаретный дым наполняет легкие. В отражении зеркала — раздражение; пальцами приглаживает ненавистный воротник рубашки, улыбку натягивает. От идеально выглаженного образа воротит — слишком приторно, слишком не он. Давно ушел. На дно. В спортивном зале подозрительно тихо — не опоздал ли? В свете лампы — две пустые фигуры. Видеть их каждый день стало такой смертной скукой. Ему бы глотка свежего воздуха, нового, но душа отравлена семь лет назад. Яд остановившегося времени корнями своими оплетают ум, стягивая его своими сухими и грубыми корягами — Воншик не узнает самого себя, в отражении окидывает внимательным взглядом, что видит там? Кого угодно, только не себя самого. Сделать бы шаг назад. Но Воншик знает, время – это ценность. Но Воншик не знает — он свой самый худший враг. Дождь вяло скользит по глухим стеклам окон, капли крадутся по раме окна нараспашку — сырость заползает за воротник рубашки, влага холодком пробегает по телу, занавески впитывают сигаретный дым. Он знает, Джинсоль обязательно зайдет после и наполнит стены цветочным запахом. Стрелки наручных часов царапают отметку полудня, в сознании напоминанием зарождается треклятая мысль, почему он. Непотушенная рваным броском сигарета летит в окно, сливаясь с затухающими дождевыми каплями, чеки оплаченных счетов на дне выдвижного ящика заперты. Воншик срывается с места — грохот захлопнувшегося окна волной сотрясает стены клетки, в коридоре зала собственные шаги отзываются ударами в голову. Он бежит, прочь, от улиц, работы, людей, куда-нибудь. Заднее сидение автомобиля пропахло табаком с ароматизатором ириски. Взгляд — на белой полосе дороги, но сознание занято совсем иными мыслями. Снова это чувство, раздирающее до самых костей. Сердце заходится в бешеном ритме, зрачки расширяются, а живот начинает крутить в предвкушении. Вот только чего? На его пальцах не серебряные кольца. На его пальцах — ошибки и побег из прошлого. Воншик не заглядывает вперёд, просто смотрит, как мимо пробегают секунды, минуты, часы... Так и не понял, растратил всё впустую, потерял. Всё держал внутри себя. Но в итоге всё останется лишь воспоминанием. ; ;
7 лет назад
Воншик стучит по столу, бьет костяшками, но боль не приходит, только слепая ненависть стягивает горло. Координатор ушел несколько минут назад, но облик по-прежнему перед глазами. Ничего нет. Ни звуков, ни боли, ни давления, ни света... Просто одна огромная пустая дырка в груди пожирает все эмоции с жадным, голодным чавканьем. Так засасывают зыбучие пески: методично, тихо. Без надежды на спасение. Мир не перевернулся. Воншик даже смотрит в окно — может всё-таки? — но там всё так же блестят в грязных лужах звезды, всё так же ветер разносит запах бензина и мусора, всё так же ходят запоздавшие люди-муравьи. Это в нем что-то остановилось. То, что изгибалось и рушилось очень давно, наконец-то с треском раскалывается. Падает, погребенное под бесконечным количеством проглоченной злости от бездействия, под задушенными смятой подушкой бесполезными, не приносящим облегчения слезами. Была оболочка. Надутый гелием кожаный шарик, который носило по улицам, притягивало к людям. Теперь оболочка тоже лопает. Гелий вытекает из нее на ковер лужами грязной жидкости, перемешанной с дешевым вином. Воншик всегда думал, что пропитан мерло, но нет, кpoвь самая обычная. Красная. Некрасиво, не эстетично, как сказали бы. Он всегда был приведением, гремящим цепями, бесполым невидимкой, теперь смеется от собственных низких мыслей и бестелесный звук не оставляет эха. Внутри всё вопит, не знает, как сдержался. Проводит пальцами по волосам, в голове — последние слова, лбом бьется о дверной косяк в попытке убежать от собственного сознания. Воншик подносит дуло к виску, вжимая в кожу со всей силы, до боли. Хочет освободиться от боли. Ирония. Но не смог. Не выстрелил. Воншик клянется себе отпустить всё, но Рави гасит звезды. В квартире двое: оболочка и наконец-то ожившая душа. Ему двадцать первый ... ; ;
В прозрачной двери мелькает тень, поворачивается, смотрит на свою же копию в элегантном костюме. Ирония. Где же изысканные потертые джинсы и худи на несколько размеров больше? Стаканчик с недопитым кофе летит в мусорное ведро — любопытство сильнее усталости. Воншик игнорирует неуверенное приветствие от молодой стажерки и следует к галерее. Когда-то рваная походка — сдержанная. Ему тут не место. Он другой, он не знает, что такое искусство, привык к ударам по груше. Слишком грубый. Но рассматривает, ищет. Вон там в углу — мужчина со шляпой с упоением соскучившегося зверя проводит рукой по своему "ребенку", рисует невидимую зеленую линию рептилии, и фанаты восхищено вздыхают. Вон там в центре пробегает вслед за хрупкой художницей журналистка, а вот там у окна ... Он задерживает дыхание, пока легкие не начинают гореть, пока картинка перед глазами не переполняется мелкими вспышками. Вырывающийся сиплый вдох режет барабанные перепонки и кажется чересчур громким. Казалось бы почему, это же просто картина. Но нет. На ней не Рави. На ней — Ким Воншик в двадцать. Ким Воншик, которого семь лет уже нет. На сомкнутых губах замирает вопрос — кто? Три спокойных, тихих шага — такие знакомые, будто бы давно уже слышал. Свет из окна накрывает тень, падает на картину. Рави поворачивается и задыхается. Однажды во сне к нему приходило прошлое. Оно сказало: «Может быть, мы встретимся снова». Воншик не слышит своего голоса — кажется, и не должен. Кажется, что из легких в один момент выкачали весь воздух. Пальцы машинально тянутся к шее, воспоминания пеплом забираются в самое горло. Рвут изнутри и снаружи. Щекочут смеются и тянут, вытягивают, любопытствуют, изгибая темные губы. Заваленная строительным мусором и ржавыми баками квадратно-бетонная площадка позади серой многоэтажки, теплые лужи, подогретые солнцем, привкус железа. Ветер жжет насквозь, в битых стёклах заброшки ломится небо, стынет в мутно-свинцовых не моргающих радужках. Кто-то попытается отволочь в темный угол у подвальной дыры, хлынуть мазутным потоком, залить грязь и мусор обличающей влагой. Но Воншик тяжко, с надрывом делает вдох и неожиданно находит себя в Пусанском дворце культуры. В его приятном, низком, с характерной хрипцой раздражения голосе когда-то скользила рьяная настойчивость. Он был еще совсем юн, горяч семь лет назад. Ему незнакомы были терпение и трепетное ожидание. Ярость клокотала в его груди, скользила в его движениях, в легком наклоне головы, в привычном жесте, которым он откидывал назад отросшие волосы. Люди сторонились его — грязного, серого, с чернотой под покрасневшими веками, с чернотой под ногтями, вдоль длинных фаланг пальцев. Шарахались, словно от воплощения чумы в эпицентре стерильности. Будто над ним витало зловонное облако гнилых испарений. Воншик был пропитан заразой — на кончиках вздыбленных "перьев", что проросли из-под пепельно-бледной кожи, и в паутине проступающих вен у висков. Но видел истинную грязь лишь в грешниках, позабывших великие заповеди; в тех, кто пытался убежать от альянса. Воншик осторожно касался чужих рук, скользил пальцами по прохладной коже перчаток — чертовски хотелось их снять и коснуться нормально, ощутить по-человечески. Коснуться тепла человека, что слепым котенком подобрал. Немым. От человека пахло не разбитыми надеждами, а возможностью. И это ранило сильнее, чем что-либо другое. Слабо щурился, улыбался криво, с надломом. Смотрел в глаза — дыхание замирало на тысячное мгновение. Тэгун. Воншик умирал много раз. Сам себя убивал, специально нарывался на пулю, неважно. Умирал много, но не мог вспомнить ни одного момента, когда было так больно. — Лео? Этот чужой голос — не его. Он тонкий и слабый. Надломленный, пораженный. В нем боль, непонимание и удушающая ярость. Тоскливо и неприятно, будто бы снимаешь пластырь с подбородка: потянешь за него — молния разойдется и осыпется маска вниз. А под ней что-то неприятное и мерзкое, о чем хочется забыть. — Так ты... жив. Воншика больше не греет этот взгляд — тот, что был пламенем полон от сердца. Волосы, изгиб губ, оттенки тона и намеки на знакомую манерность — прекрасно знает все это. Только теперь — неуверенные и мягкие. Обычно Лев не уступал в наглости, с удовольствием отвечал на все выпады играючи. А теперь... Человек в белом кажется отражением в кривом зеркале, кажется неправильным. Ребра трещат по швам от такой иронии. Воншик осознает: он больше не чувствует того, за кого умереть готов был. Внутри пусто, снаружи — человек чужой. Злость. — И. Давно. Ты. Просто. Художник? Когда-то их разметало в безвоздушном пространстве, но сегодня новый день и Рави выжил не один. — Не знаю, — в голосе Тэгуна вместо лжи неуверенность, растерян. Или притворяется? — Но... — сомневается? — кажется, ты меня знаешь? Во взгляде мелькает надежда? Лео делает один шаг назад, второй. Хочет убежать. Но сможет ли? В тенях на стене, тихом скрипе паркета, в шелесте одежды, в приглушенных человеческими голосами звуках музыки виниловых пластинок, в эхе шагов и в тишине он. Настоящий. Воншик видит его во всем. Взгляд яростный выжигает черное пятно на белом костюме Тэгуна. Не отводи глаза, Лео, не отводи. — Так легко сделать вид, будто не знаешь меня? — Воншик вбивает в человека напротив каждое слово, ему не за что зацепиться — тот слишком гладкий, совсем не тот, с кем столкнулся когда-то посреди улиц. Мысли кидают в другое время, в другой мир, где существовал тяжелый запах пыльных вагонов. Время, утраченное, время, которое нужно было остановить. Не верил, искал подвох и только крепче сжимал рукоять пистолета, трясущая рука тянулась за стаканом воды. Бумаги — те самые, отчеты о зачистках, — аккуратно подшитые, хранились в архивах с его подписью. Черным по белому, сухими строчками — о смерти. Воншик ломал границы: перешагивал, сметал на своем пути, развеивал в пыль и прах, лёгким касанием пальцев. Вдоль указательного пальца — что никогда не укажет на него самого в обличающе-уличающем жесте — по выступающей костяшке, по впадинке между большим и указательным. Он цеплял большой палец своими указательным и средним. Оглаживал большим пальцем тонкое запястье, опускал кожу перчатки пониже и касался той, что настоящая. Сжимал не крепко, на пробу, вдруг нельзя. Ладони Лео были изящнее, как будто вовсе не способные на то, чтобы сворачивать шею одним лёгким и заученным движением. Такие прохладные и такие вот правильные. Искусство. Исчезли. Бесконечные встречи с гниющей слизнями верхушкой. Стол, заваленный бесполезными документами. У Воншика были потухшие глаза и тоска, рвущая душу. Он был юнцом, наивным, свято верующим в собственные силы, но альянс показал настоящее, семью в худшем проявлении. Он должен был понять, но не понял. Должен был прозреть, но не увидел. На костях поклялся, что изменит. Но убежал. Еще тогда истошно орала интуиция, первым звонком, предупреждением – останови, пока не поздно. Но сдался, пустил. Сейчас методично, скрупулёзно и увлечённо выковыривает в самом себе дыру, в районе левого предсердия. Просто не в силах управлять своей зависимостью. И яростью от одной мысли — Лев не искал его. Впервые он ненавидит Тэгуна. Но не может отвести взгляд. Не верит. — Тэгун? — голос чужой, бархатный и мелодичный выдергивает выдох из груди. Воншик не знает этого человека, но рука незнакомого мужчины на плече Лео кажется чем-то неправильным. Искаженной реальностью. Воншику хочется стереть ее. Отступить. Избавиться от этого кошмара. Яркая вспышка. Лео переносится на семь лет назад. Уютное кафе, любимый кофе, обеспокоенный голос, предостережения, советы. Лео тогда не послушал, убедил себя и Рави, что все будет в порядке, ушёл. В голове всплывает это странно знакомое Рави. Рави... Не помнит. — Отец, — у обоих Чонов одинаковая улыбка, но меркнет, стоит старшему обратить внимание на Воншика. Взгляд суровый, настороженный, гневный — Тэгун редко видел таким отца. Если бы выплюнуть и выскоблить всё лишнее, дышать стало бы легче. Но все, что Воншик может сейчас — бежать. Снова. Бежать прочь от того, что так хотел оставить в прошлом. От человека, что токсином ворвался под кожу. От собственной зависимости. Ключ мягко поворачивается в гнезде, пальцы ложатся на ребристое прорезиненное покрытие рукояти. Взрываются в пустой грудной клетке давно забытые эмоции, поднимаются из тягучего болота воспоминаний. Только мчаться. По улицам, прочь, прочь. Не оглядываться. Не думать. А в висках только стук очнувшегося от спячки сердца.
Примечания:
привет, если ты прочитал это и тебе понравилось, поставь лайк или напиши пару слов, и тогда продолжение быстрее выйдет с;
