'cause I am broken too

Может сегодня? Нет, скорее всего завтра. Нет, лучше сегодня. Он не посмеет на меня злиться в этот день. Он поймёт, я уверен, он всегда понимал, принимал. Я должен Чимину сообщить эту новость, — думает Юнги. На часах три утра, он вытаскивает из ушей наушники, в которых на всю громкость поётся: Так далек от того, кем я был, От того, кого я любил, Кем хотел быть. Песня полгода как на повторе и омега позволяет себе перед сном душиться болью под душераздирающие слова. Далёкие всем, но близкие его сердцу. Он напоследок заходит на свою страницу. — Сообщений — ноль. Ноль. Ноль в его жизни обычное число. — Бренность бытия, — усмехается омега своей мысли и закрывает глаза, проваливаясь в пучину сна. «Доброе утро, дневник. Сегодня третье июня. Ты знаешь, дневник, что я тебя ненавижу? Конечно, знаешь, ведь я часто пишу слово «ненавижу». Психолог посоветовал мне общаться с тобой каждый день и писать о своих мыслях и чувствах. Я чертовски это ненавижу. Ты — никчёмный блокнот, с моими криво изложенными мыслями. Сегодня мой день рождения, мне исполняется двадцать четыре года. Вау, это действительно забавно, что я живу на этой земле уже целых двадцать четыре года, всё ещё дышу, хожу, ем, временами позволяю себе мечтать, выходит ужасно, но я правда стараюсь, опять же, по совету психолога. Мой психолог — странный человек и я вижу, как он злится, багровеет, словно рак, когда я начинаю с ним спорить. Мои сеансы у мозгоправа для меня как игра, квест, челлендж, подпорть нервы тому, кто должен тебя «лечить». Ненавистный дневник, ты веришь в Бога? Мой папа стал ходить в церковь, просить у всевышнего моего исцеления. Ох, папа, знал бы ты, что депрессия не лечится, если я не хочу лечиться. Точнее, у меня нет сил, не физических, физически я абсолютно здоров, кушаю хорошо, много гуляю, смотрю фильмы, работаю, позволяю себе покупать ненужные вещи, косметику и тому прочее, но морально я убит. Мне словно выстрелили в голову, а те секунды, которые я лежу, истекаемый собственной кровью, я наслаждаюсь, наслаждаюсь тем, как медленно силы покидают меня. Пап, депрессия не так страшна, как ты думаешь, я физически здоров, у меня нет рака, мой иммунитет в полном порядке, на лице здоровый румянец, с аппетитом всё хорошо, иногда мне даже кажется, что депрессию я сам себе выдумал, от скуки. Я никогда не признавал этот диагноз, никогда вслух не произносил, я всегда знал, что просто я такой. Я таким родился. С самого первого дня, с первым плачем, с первым криком и первым сделанным шагом, я знал, что я — белая ворона. Я — декорация в мире театра. Бог тут не помощник, он не подарит мне чувство освобождения и наполненности. Он немой наблюдатель с небес, он помогает тем, кто просит о помощи, но я не прошу. Мне не нужна помощь. Со мной всё хорошо. К чёрту ты мне нужен, дневник? Ведь по сути, я просто общаюсь с собой. У меня нет альтер-эго, которое хочет всей душой избавиться от «депрессии», не молит о исцелении. Я — это ноль. Без эмоций, без желаний, без целей. Пока, дневник, на сегодня разговор окончен.» Юнги. Это имя ему было дано при рождении отцом. Родители малыша души не чаяли в своём чаде, любили, лелеяли, иногда ругали, иногда хвалили. Одевали, кормили и поили. Отец малыша любил говорить душещипательные фразы по типу: — Если хочешь подняться на вершину, испытай всю тяжесть пути, и тому прочее. Маленький омежка лишь хлопал глазами, утвердительно кивал, но в голове был ответ: — Так зачем подниматься на вершину? Зачем испытывать тяжесть пути, если можно и не подниматься вовсе? В школе учился не хорошо и не плохо. В коллективе юный Юнги ощущал себя белой вороной, потому что его не интересовало то, что интересовало других. В нём не было живого огонька, пока другие выстраивали свои жизненные позиции и цели, омега сидел на месте ровно, не пытаясь к чему либо найти интерес. Папа омеги — бывший актёр, в прошлом играл в театрах ведущие роли, гастролировал по всей европе, обладает знанием четырёх языков в совершенстве и на данный момент пишет книги, которые пользуются относительным успехом. Отец — реставратор, занимается восстановлением соборов и архитектурных памятников. Отличный специалист в своём деле и по совместительству искусствовед. Семейка колоритная, и, казалось бы, Юнги должен иметь склонности к познанию искусства и всего прекрасного в мире. Но нет. Судьба злодейка, выбросила бракованный товар, отдала таким замечательным людям омегу, который был весь сшит из уныния и горя, ребёнка, которому счастье только в книгах и фильмах встречалось, но на себе не ощущалось. Юнги часто говорит с собой, стоя у зеркала, протягивает к своему отражению руку. — Так и продолжишь всех огорчать? — с отражением омега разговаривает. — Так закончи эту пытку для всех, уйди из их жизней, дай им дышать, — отражение со злостью отвечает. Подозрение, что с Юнги что-то не так пришло в голову его родителей, когда они застали его в ванной в возрасте десяти лет рыдающего на полу, Юнги пытался покончить с собой, напиться таблеток. Ошарашенные родители спрашивали: — зачем? Юнги рыдал и повторял одну и туже фразу: — Я пустой. Юнги в больнице успокоили, сделали из него овоща, пассивного, с пустыми глазами, ответами на автопилоте. Юнги долго выходил из каматоза после больницы, пытался более-менее привести сознание в норму, хотя бы собраться с мыслями, а не соображать туго и долго. В школе сразу же все всё прознали и тогда Юнги стал для всех бомбой замедленного действия, никто его не гнобил, но и никто к нему не подходил. Он стал невидимкой и омегу это устраивало. Юнги перешёл на домашнее обучение и одиночество со всех четырёх сторон замкнулось. В школе он хотя бы мог находиться в тылу стаи, наблюдать за другими, слушать и слышать, а дома он стал подобием собачки, над которым все тряслись и нежились. Больше всего омега ненавидел жалость к себе. Все знали, что с ним, и в глазах чужих он видел жалость. Омеге хотелось все эти жалостливые лица смешать с бетоном, сделать кровавое месиво. Он не умирает, не лежит на смертном одре, его пульс не одна сплошная линия, он здоров, физически. Он здоров. Первый нервный срыв случился у папы Юнги год назад. Омега, изрядно исхудавший, с такой силой толкнул Юнги к стене, что рядом висящее зеркало упало и разбилось на сотни осколков. Юнги безэмоционально, больше со злобой смотрел на отца, который дрожащими руками держал его за ворот кофты кричал омеге в лицо: — Хватит, Юнги! Я больше не могу! Почему ты такой? — Какой? — равнодушно спрашивает омега, не двигаясь. Ему страшно. Он никогда не видел таким папу. Таким душевно оголённым словно провод. — Не такой, как все, — голос старшего омеги дрожит, руки с воротника сползают и безвольно свисают. — Потому что я белая ворона, папа, — укоризненно поднял бровь Юнги. — Я не выбирал, рождаться мне или нет. Я — плод вашего желания. Вы хотели детей, чтобы немного разнообразить свою жизнь, дать смысл своему существованию. Я хотел умереть, ещё тогда, в десять лет, но вы не позволили… — не успевает договорить Юнги. Звонкая пощёчина оглушает комнату словно гром среди ясного неба. Впервые в жизни старший Мин поднял руку на своего сына. По лицу старшего омеги хлынули слёзы, а вечером его забрали в больницу. Юнги сидел в тёмной комнате поздней ночью, руки дрожали, а голос сорвался, рыдания в подушку оглушали его душу израненную. Переполненный болью, он желал завершить начатое ещё в десять лет. Руки тянулись к острым предметам и это для него казалось единственным выходом. Но вместо того, чтобы порезать вены, Юнги разбил кулаки в кровь об стену, понимая, что своим уходом добьёт папу. Не сейчас. На смену унынию пришла злость, сменяющаяся тревожностью по ночам. Его подобие души стало тусклым, но тем не менее огонёк ещё не потух. Омега неосознанно поддувал огонь, подливал бензин в костёр, боялся полностью потушить в себе искры, цепляясь за песни, фразы вырванные из контекста, образы. Омега создал себе идола — идеальное альтер-эго, гордое, свободное, отличающееся от всех остальных, идущий против ветра. Уверенный в себе Юнги шёл на поводу общества, купался в льстивых комплиментах, выжимал педаль газа до упора, пробовал наркотики, напивался до отключки, на тусовках набивал себе татуировки. Юнги увяз в этом образе, который заставлял его хотя бы что-нибудь чувствовать, не пустоту, а ненависть, драйв, опасность, страх. В таким темпе он прожил чуть больше года, до первой передозировки. Но и тогда смерть не напугала его, слегка растормошила, дала пощёчину, но не кинула в пропасть, из которой омега желал бы выбраться.

***

— Пусть немного помучается, привык, что всё ему в жизни достаётся легко, — обворожительно смеётся Чимин, водя пальчиком по винному ассортименту в меню. Омега рассказывают напротив сидящему Юнги об его ухажёре, который уже пятки стёр, бегая за омегой. Юнги сложил руки на груди. Лёгкая шелковая персиковая подаренная Чимином блузка, заправленная в чёрные разорванные в коленях джинсы легла идеально на его тело. На шее у Юнги висит маленький готический крестик из серебра — подарок Чимина на день рождения. Юнги понравился крестик, который омега решает никогда не снимать. Чимин напоминает Юнги лучик солнца и его личного ангела-хранителя. Омеги были знакомы ещё со школы и с тех пор стали часто общаться. Юнги не видел в Чимине жалости и был благодарен омеге, что разделял его пустоту на двоих. Сдружились омеги два года назад, когда Чимину поставили диагноз хронический невроз, и омега очутился в мире Юнги. Но Юнги постарался, чтобы Чимин надолго в его мире не задержался. Юнги фальшивил, выдавая из себя счастье и весёлость. Отчего это и смешило Чимина. Шаг за шагом, омеги сблизились и Чимин забыл о своём диагнозе, лечился, панические атаки сводились к минимуму. Чимин так яро хотел соответствовать ожиданиям общества, что часто забывал о своих желаниях. Юнги говорил, что лучше быть одинокой белой вороной в своём собственном мире, чем пытаться подстраиваться под чужие ожидания, меняя свою суть и естество. — Мы всё равно умрём, Чимин-и, хочешь ты этого или нет. Проживи свою жизнь счастливо, найди своё место и свой стиль жизни, а ненужных тебе отправь к чёрту. Не бойся быть собой, с изъянами и трещинами в идеальной маске. Ты найдёшь своих людей в любой точке планеты в любое время. Но если так и будешь пытаться измениться ради других, рискуешь прожить чужую жизнь, — повторял Юнги Чимину, засыпая рядом с рыдающим омегой. И Чимин верил, а со временем и принял эти слова за истину. Чимин стал счастливым, наперекор семье пошёл учиться на тату мастера, наперекор всем на его спине красуются крылья — одно чёрное и одно белое, как напоминание, что в его жизни есть и будут две крайности, две полосы: чёрная и белая. Каждая из них будет сменяться, но покой в душе должен высокой неприступной башней стоять, ожидая лучших времён и окончания бури. Юнги гордится Чимином, любит омегу всей своей скверной душой и желает другу всего самого лучшего. Рад, что был с ним рядом не в самые лучшие времена. Всегда вспоминает те ночи, когда они болью друг с другом делились. Когда в обнимку засыпали на одной кровати, Чимин ему в шею носом шмыгал, а Юнги слезами давился, горячим дыханием опаляя макушку Чимина. — Чимин-и, — ожидает Юнги, когда официант поставит на стол бутылку с вином. — Мне уже не нравится этот тон, — тучно произносит Чимин. — Что ты задумал, Мин Юнги? Юнги вежливо улыбается официанту, пятернёй зарывается в свои недавно окрашенные в платиновый волосы и медленно произносит: — Я решил, что мне пора уехать. Минуту между друзьями висит напряжённое молчание. Тихая мелодия играющая на фоне почти не слышна для двоих омег. Юнги в напряжении уставился на свои пальцы, а Чимин в упор смотрит на друга не моргая. — Почему? Почему вдруг? — выдавливает из себя омега. Юнги, тяжело вздохнув отвечает: — Мне здесь нечего делать, Чимин-и, — поднимает всё-же взгляд на друга. — Погоди, — останавливает друга Чимин, палец ко рту приставляя. — Я продолжу тебя слушать после этого, — омега наливает в бокалы бордовое вино. Он подносит к губам бокал и отпивает большими глотками вино, словно святую воду. — И ты, поганец, решил мне об этом сообщить в день своего рождения, — усмехается Чимин. — Прости меня, что вот так сообщаю тебе об этом. Но я больше не могу, — Юнги следует примеру друга и отпивает вина, чтобы слова легче в предложения формировались. — Ты знаешь всё, что со мной было, знаешь, какой я. — Да-да, белая ворона, — кивает Чимин язвительно. — А я заебался тебе повторять, что ты не белая ворона, ты не в том месте, не в то время, не с теми людьми, вот и всё. Ты создан быть в другом обществе,Юнги, — перекрывает попытки Юнги вставить пару слов, — я видел, как твои глаза горели, когда ты на танцполе отжигал и взгляды других к себе приковывал, я видел, как ты на своём мустанге шины стирал, а в твоих глазах безумие горело похлеще чем у кого-либо, ты не болен депрессией, ты просто потерян. Но ты найдёшь своё место. Я видел тебя счастливым, я видел, как ты радовался, словно ребёнок, я видел, — Чимин руку Юнги ловит, их пальцы переплетает, — верь мне, я редко ошибаюсь, но я знаю тебя, ты не знаешь себя, оттого и мечешься из стороны в сторону, ищешь, куда бы тебе прибиться. Юнги улыбается, верит другу, сильнее их пальцы переплетает, теплом делится. — Я знаю, ты всегда прав. Но я хочу уехать, хочу попробовать найти своё место в других странах, хочу увидеть знаменитую Эйфелевую башню, хочу прыгнуть с парашюта, хочу в Шотландию, побывать на тех утёсах, вечно продуваемых ветрами, хочу посидеть в кофейне в дождливом Лондоне. Я устал, Чимин, мне двадцать четыре, а все эти года я только и делаю что борюсь с собой, с родителями, с обществом, с жизнью. Если я не уеду, я сломаюсь окончательно. — Пойми, я этими красивыми словами сыт по горло, — тише говорит Юнги, устало массируя виски, — я перепробовал всё, что было. — Я здесь будто бы мёртв и каждый день это квест — сделай вид, что ты счастлив, сделай вид, что с тобой всё хорошо, никого не расстраивай, на работе улыбайся покупателям, улыбайся директору, улыбайся родителям, уступай место в метро, не плачь, не показывай грусти. Что я делаю, Чимин? — Юнги не даёт Чимину что-либо сказать, омега будто с собой разговаривает, объясняет одно и то-же в сотый раз, теперь уже Чимину, а до этого объяснял себе, но тяжело верилось. — Я много работал, ты знаешь это. Я работал не для того, чтобы убить время или отвлечься от самого себя и от той бездны, куда меня с каждым годом затапливает, я работал для того, чтобы убежать, чтобы уехать в другое место, правда, ещё не знаю зачем, но, наверное, так лучше будет. Если и в других странах мне не станет лучше, тогда, — Юнги не договаривает. Потому что он сам не знает, что будет, если это не пройдёт. Точнее, знает, но не хочет произносить перед Чимином. — Молчи, скрывайся и таи, — драматично произносит слова, выведенные чуть ниже сердца на его груди. Он обращает внимание людей, сидящих неподалёку от них. — И чувства и мечты свои.  Как сердцу высказать себя? — продолжает Юнги любимые сердцу строки. — Другому как понять тебя? Поймёт ли он, чем ты живёшь? Мысль изречённая — есть ложь, — произносит Чимин, не отрывая взгляда от Юнги, слегка улыбается краешками губ. — Лишь жить в себе самом умей, есть целый мир в душе твоей, — усмехается Юнги, закончив стихочитание с другом. Пусть эти вырванные фразы из стиха и не к месту их диалога, но они идеально вписываются в душевные терзания уже двоих. Одному нет места в мире, другому нет места без первого. — Я буду скучать, Юнги. — Я знаю. — Возвращайся скорее, каждый день шли мне фото, рассказывай что с тобой происходит, что ты ешь, где бываешь, что чувствуешь. Обещай ничего не скрывать. Обещай не пропадать из моей жизни. — Обещаю, — улыбается умиротворённо Юнги, знает, что от Чимина не сбежит даже на другом конце планеты. — Я найду то место, где мне будет хорошо, где я смогу найти покой и заберу тебя. Чимин лишь устало прикрывает глаза, представляя маленькую деревушку на краю планеты, где круглый год лето, маленькие домики у берега моря, песчаный берег сплошь украшен камнями и ракушками, вымощенные красным камнем дороги, зелёные деревья, создающие тенёк. Он и Юнги медленно направляются куда-нибудь, летнее солнце приятной нежностью их расслабляет, а соломенные шляпы на их головах от лёгкого ветра шевелятся. Юнги улыбается, рассказывает о чём-то, под песни из каких-нибудь магазинчиков подтанцовывает, крутится, Чимина за собой в незамысловатый танец утягивает. Им спокойно, не надо бежать, суетиться, вечно напрягаться и париться. Они в апельсиновый сад забредают, запах цитрусов в поры забивается, в голове до сих пор мелодия услышанная из магазинчика играет. — Я тоже хочу найти это место, — отвечает Чимин, сжимая в своей руке ладонь друга. Чимин и Юнги час как поедают сочные стейки, заказывают пару салатов, болтают о работе. Чимин рассказывает, как к нему пришёл мужчина лет сорока и попросил выбить на пенисе слово «хуй», Юнги заразительно рассмеялся, перебивая незатейливую игру музыкантов на мини-сцене, кивками перед всеми извиняется и прикрывая рот ладонью продолжает слушать Чимина. — Я ему говорю: "Мужчина, я таким не занимаюсь. Я тату мастер и на моём счету сотни татуировок, сеансами в пару десятков часов, а это слово вы и сами можете себе набить." Я протянул ему иглу и чернила, он посмотрел на меня как на дебила, а я ответ посмотрел на него как на дебила. Тут мы словили сигнал и я предложил ему набить слово "хуй" на лбу. И он согласился. Дело минутное, но из-за смеха я час не мог ему набить тату, ушёл он довольный и обещал вернуться, я перекрестился и сказал: "упаси господь." — Чимииин, — смеётся Юнги, а по щекам уже слёзы стекают. — Ты испортил жизнь человеку. Чимин в ответ давится смехом и говорит: — Он сам себе её испортил. Ещё полчаса омеги наслаждаются салатами, запивают всё второй бутылкой вина, музыканты на мини-сцене воодушевились и рояль играет джазовую мелодию, пианист старательно по клавишам пальцами перебегается, на зал даже не смотрит, он погрузился в свой собственный мир музыки. Атмосфера прекрасная, на часах уже полночь и Чимин кивает официанту. Молодой омега несёт торт, а на нём одна свеча. Свет в огромном зале потухает, все оборачиваются, кто-то хлопает, кто-то что-то кричит, поздравляет. В Юнги грусть и счастье одновременно плещется, он любит Чимина, любит всей душой, за то, что Юнги ещё не увяз с головой в тине и болоте, а держится на плаву благодаря другу, который помогает ему сохранить огонёк души, мизерную долю тепла Юнги делит лишь с Чимином. А грусть напоминает омеге, что вот-вот он уедет, билет уже есть, чемодан собран. Родители отнеслись к выбору сына благосклонно, с опаской, конечно же, но и сами понимали, что если их сын этого желает, значит ему это необходимо. — Загадай желание, — держит в руках торт с розовым кремом и шоколадной присыпкой Чимин. — Но подумай очень хорошо. В этом году особенный день рождения. Твоя жизнь изменится, в лучшую сторону. Будет и плохое, без этого дерьма никуда, — улыбается омега, исподлобья глядя на друга. — Но обещаю, в любую минуту, в любую секунду, где бы ты не находился и что бы ты не сделал, обещаю быть твоим другом. Обещаю оставаться рядом с тобой при любом раскладе, в любом дерьме, обещаю оставаться с тобой несмотря ни на что. Даже если жизнь раскидает нас по разным берегам, даже если мы станем врагами, я всё равно встану на твою сторону, потому что я должен тебе, ты спас мою жизнь, но прости, я не могу помочь тебе с твоей борьбой, но обещаю делить с тобой боль на двоих, обещаю просто быть. По лицу Чимина слёзы стекают, но речь свою он не прерывает. Юнги уже вовсю плачет, не сдерживается, рукавом утирает солёные дорожки. — Пусть миллионы скажут, что нам нельзя дружить, я пойду против всех, но встану рядом с тобой, подставлю своё плечо, твои слёзы утру, только не сомневайся во мне, только не исчезай, только верь мне. — Ну же, — всхлипывает Чимин и улыбку возвращает, — задуй свечу, загадай желание. Юнги прикрывает глаза, он уже обдумал своё желание и отправил богам, желая скорейшего исполнения. Всего одно слово в его уме прозвучало — счастье. Счастье для себя и Чимина, чтобы жизнь изменилась, чтобы серость сменилось красками. Свет уже включили, а Юнги и Чимин всё еще обнимаются, рыдают, счастье и грусть делят на двоих, как и обещал Чимин. Усевшись за стол, омеги, с красными от слёз лицами, стараются привести себя в норму, подправляют макияж, волосы. Они принимаются за поедание торта. Официант приносит омегам бутылку дорогого шампанского и произносит: — Это вам от того столика, господин желал вам счастливого праздника и приглашает к себе за стол, продолжить празднование. Омеги синхронно поворачивают головы и видят длинный стол, а за ним человек пятнадцать-двадцать, на столе изысканные блюда и только самые дорогие виды алкоголя. За столом вальяжно сидят альфы лет от тридцати и до шестидесяти, многие из них с массивными кольцами и цепями из золота, другие, помоложе, в дорогих костюмах с иголочки и галстуках, с накрахмаленными воротниками и белыми, как снег, зубами. Трое альф с большими животами криво улыбаются омегам, подмигивают, рукой к себе зазывают. — Чимин, успокойся, — не отводит взгляда от альф произносит Юнги, зная, какой вспыльчивый друг и что за концерт он может устроить если его что-то не устраивает. — Я спокоен, — медленно произносит омега, не отрывая взгляда от пузатых альф, с проплешиной в голове. Мерзкие, отвратные, мнимые короли города, но на деле грязь под ногтями, бегущие крысы с корабля. У Чимина на сеансах были люди из картелей, порою и сами важные шишки в картелях, скрывающиеся под видом обычных землезастройщиков, арендаторов, но под рубашками у них обычно красовались шикарные рисунки под чуткой рукой Чимина выведенные волки, орлы, хищники, надписи, иногда и портреты омег, семей. Чимин знает, что истинные гангсты, знающие о своей значимости и силе ведут себя тихо, скромно, подобно волкам, они не скалят пасти, острые клыки не обнажают, пока их честь не тронут или ближних им. В гангстах чести больше, чем в обычных людях, они живут по особенным правилам, у них жестокость в другом измеряется, а измена и подлость порою страшнее смерти. Самый большой заказ Чимина за всю его деятельность — леса, огромные и чёрные, а на вершине скал возвышался силуэт волка, нити лесов спускались к копчику терновыми ветками, заканчивались на руках, запястьях, ладонях. У альфы ниже загривка имелась выжженное клеймо из трёх чисел, номерной знак картеля и кому альфа принадлежал. Чимин жутко волновался, ведь чистая спина альфы, непокрытая татуировками, но покрытая шрамами и уродливо затянувшимися ранами от пуль, была для него словно белый холст, который омега боялся испортить. Альфа изучал лицо Чимина напротив, наблюдал за поддрагивающими ресницами без капли туши, за собранными волосами в нелепый пучок на голове, заглядывал за медицинскую маску, желая разглядеть бантик губ. Но это не отталкивало омегу, альфа, лежащий на койке, делал это на расстоянии, без льстивых слов и колких фраз, уместных для первого свидания, он просто смотрел, не разглядывал, не подмечал детали, не оценивал, а наблюдал. Чимин часто вспоминал необычного клиента, возможно Чимин и ошибся, возможно, он и не был гангстой, может, он был простым человеком, но его образ был очень притягательным, скрытность определённо цепляет Чимина. Ему лишь оставалось гадать, в какой сфере альфа работал, чем живёт, что тревожит его, какие принципы заложены в его голове. А эти напротив — грязь, жалкие издержки прошлых лет, когда гангсту было видно за километр, он сверкал в свете прожекторов подобно девица из бурлеска, вся покрытая побрякушками для привлечения внимания. Старые, с золотыми зубами, ужасным загаром и зализанными воском волосами в нелепой укладке, не скрывающей проплешины. — Всё хорошо, — протяжно тянет Чимин, отводя от старпёров взгляд. Чимин уже поглаживает в кармане свой раскладной нож, с ним он чувствует себя увереннее. — Мы отсюда не уйдём, пока не напьёмся в хлам, — мило хихикает омега Юнги. Юнги лишь кивает одобрительно, мычит себе под нос милую песенку и продолжает болтать о чём-то. Так проходит ещё пару часов. Время клонится к трём утра, а Юнги и Чимин всё же решают допить вино, за которое Чимин отдал неприличную сумму своей месячной зарплаты, аргументируя тем, что сегодня особенный день. По закону жанра хорошей книги или милой истории, должно было произойти что-то хорошее. Как сказка случается, в самое нужное/ненужное время, и жизнь меняет свой черёд, русло реки меняет обороты, и ты уже четыреста км в час несёшься чёрт пойми куда, от попутного ветра тебе сносит крышу, но ты наслаждаешься. Но Юнги и Чимин не в сказке, сказок нет, хороший конец — выдумка, счастье — мираж. По закону жанра случится что-то, что перевернёт жизнь обоих, безусловно, сквозь тернии к звёздам, превозмогая боль и слёзы ради светлого будущего. Но, вправе ли Юнги, обременённый фальшивой депрессией, иметь счастливый билетик к счастью? Или Чимин, который смог превозмочь свою болезнь, найти место в жизни, но не жить? Можно долго и пытливо мучать юные разумы омег подобными вопросами, пытаться им что-то доказать, что счастье безоблачное необъяснимое нечто, которое не так и просто удержать в своих руках, а жизнь всего лишь отсчёт от одного до десяти, и перед глазами уже совсем скоро мелькнёт цифра девять. Уютная обстановка тёплого летнего вечера прерывает шум, по лестнице вбегает официант, на нём бабочка неряшливо висит, или он её снял, что его явно душит, страх, нитями, спицами, болью в затылке. На его лице гримаса ужаса, а рубашка вся в пятнах крови, красивые алые капли в перемешку с грязью. Глаза словно два блюдца, красные от невыплаканных слёз, большие, будто перед ним сама Смерть элегантно в реверансе кланяется и уродливую пасть разевает. Официант пробегает мимо всех посетителей не в силах ничего произнести, он только бежит к дверям, ведущим в кухню. Все присутствующие в шоке оглядываются, кто-то привстаёт, затем снова садится, поглядывают в шоке на входную дверь. Зал фактически пустой, кроме Юнги и Чимина, ещё пары молодых людей у окон, которые явно празднуют важную дату в их жизни, и стола из пятнадцати двадцати мужчин. Если бы воздух в этот момент стал осязаемым, скорее всего, он бы свалился на всех присутствующих бетоном, без права на вдох. Он входит подобно королю, ленивой походкой минует порог, придерживаемые специально для него двери раскрыты, впуская с холодным воздухом и самого Чон Чонгука. На нём белая рубашка, обтягивающая узоры тату на мощных руках, на нём чёрные, идеально сидящие только на нём брюки, и ремень из чёрной кожи с серебряной пряжкой. Он подобен Богу, возможно, Богу войны, или второй руки самой Смерти, которая позволяет Чонгуку собирать урожай душ, когда сама устаёт от монотонности. Чон Чонгук, которого не знает ни Юнги ни Чимин, а сзади Чонгука стоит Намджун, тот, с кем Чонгук не один год дружит, дружба на крови, сильная и неразрывная. Спина к спине, Чонгук обещал Намджуну, что если он власти своей не добьётся, тогда сам себе пулю в лоб пустит, а Намджун клялся сделать это первым, если Чонгук не добьётся своего. По закону жанра, или из-за несчастливой судьбы, а может из-за странного стечения обстоятельств, а может из-за везучести обоих, Юнги оказался там, где ему стоило находится, а Чонгук не отпустит ни одного свидетеля его пути к власти путём убийства всех вышестоящих. Раздаются выстрелы, полные мужчины, покрытые золотом, навзничь падают на землю с дырами в телах, головах. Сейчас их не спасёт ничего, ни деньги, слава, власть, репутация. Их жизнь оборвалась, корыстные альфы уже не смогут никогда отмыть сотый миллион грязных денег, им больше не поставить партию белого порошка, не купать в шампанском и жемчугах любовников. Они умирают здесь и сейчас для того, чтобы уступить место следующему королю, чьи амбиции превосходят все их вместе взятые. Чонгук знает, что он тот, кто оставит свой след в истории, тот, кого будут проклинать и кем будут восхищаться. С первым криком и первым шагом он знал, что будет тем, кто берёт, не тем, кто наблюдает со стороны. Такие две разные крайности, один с рождения был угнетён жизнью, унынием, другой с рождения знал своё место. Не нам выбирать, ни Юнги и ни Чонгуку, никому из нас не выбирать связующую нить. Просто так случается, встречается человек на пути, достаточно ему в глаза посмотреть, запах природный ощутить, и ты понимаешь, что у него в руках другой конец красной нити, а в твоих руках начало этой самой нити. Ты просишь его, прошу, не отпускай эту нить, мне будет больно, мне страшно без тебя идти дальше, но он отпускает, и день за днём, затем и год за годом ты волочишь эти обрывки за собой. Если бы Юнги мог в тот момент что-либо произнести, он бы спросил у госпожи судьбы: — Почему я? А достопочтенная госпожа не ответила бы и ни слова, потому что так ей было угодно. Разворошить мышцы, сломать кости, добраться до сердца, оберегаемого со всех сторон защитной колючей сеткой, и облить его бензином, а после смотреть, как один из двоих кинет спичку без доли сожаления. Юнги уже видит перед глазами адово пламя, видит костёр человеческих душ, видит обескровленные тела, альфу на вершине, а у изножья горы Юнги на коленях стоит, смотрит на альфу, пока тот взгляд свой устремил куда-то в горизонт. — Чимин, беги, — шепот Юнги громче плача младенца звучит. Юнги взгляда не отводит, смотрит на стрельбище, спокойно сидит на своём стуле, страх лишь дрожащие руки выдают. — Что? Юнги нет, — Чимин уши прикрыл руками, сел на корточки за стулом в своеобразном убежище. — Чёрт подери, что происходит, — автоматную очередь перекрикивает омега, на землю валится на попу, видя, как совсем безобидные люди падают на землю, а те, кого он видел пару минут назад, которые праздновали какую-то важную дату, лежат в луже собственной крови. Чимин плачет, во всё горло, кричит, волосы на себе рвёт, трясущиеся руки не справляются, он телефон не может разблокировать, роняет на пол. — Послушай меня, — спокойным тембром говорит Юнги, берёт лицо Чимина в свои ладони, заставляет только на себя смотреть. — Нам не выбраться двоим, я не знаю что здесь происходит, но ты должен бежать, прошу, Чимини, умоляю, беги, — у самого Юнги челюсть трясётся. Он слышал часто о смерти, не раз с ней разговаривал, к ней просился, но видел всегда её красивую, спокойную, изящную, не знал, что её уродливая сторона настолько ужасающая, неумолимая, неразборчивая, несправедливая. — Я не уйду без тебя, — прикусывает губу и из себя выдавливает омега, не смотрит туда, где слышны хрипы, где гул, шум, болезненные стоны. Юнги хватает Чимина за воротнички и с силой встряхивает его, доставляет боль, чтобы отрезвить. — Ты должен, — сквозь сжатые зубы шипит Юнги и отталкивает Чимина от себя. Омега медленно ползёт к двери, ведущую в кухню, куда вбежал официант, нарушая идиллию тихого летнего вечера. Юнги возвращается на место, выравнивает спину, клокочущее сердце просит уровнять ритм, просит вернуть привычную маску хладнокровия на место, ведь сейчас он лицом к лицу со смертью, которую искал, но находил причину не принимать её холодные объятия, не уровнять пульс. А сейчас ему страшно и Юнги спрашивает себя, её ли он в самом деле желал? Смерти ли он искал? Или начала жизни? Юнги подпевает себе под нос давно изученные слова: Но если ты возьмешь меня за руку, Прошу, вытащи меня из темноты И вновь зажги огонек надежды… Глаза прикрыты, а губы двигаются в такт мелодии в голове, мелодия в его голове почти помогает омеге отгородится от внешнего ужаса кровавой ночи, где люди пошли против людей, кровь заполняет пол, словно алое вино бокалы, на длинных хрустальных ножках. Бежать некуда. Он лицом к лицу с виновником торжества. Юнги медленно руку к бутылке вина протягивает, уж если смерть заберёт его бренную душу, пусть он уйдёт с вином в крови, всё-таки его день рождения сегодня. Какая ирония, думает Юнги, умереть в день своего рождения, цикл замкнулся, родился, страдал и умер. Юнги улыбается, невольно покручивает в голове хорошие моменты и ценность их осознаёт только сейчас, вспоминает как с Чимином до раннего утра по скайпу болтали во время очередной его панической атаки, вспоминает, как впервые за руль сел, какой драйв испытал, вспоминает свои лихие восемнадцать, как из дома убегал ночью, на цыпочках пробирался по коридору, вспоминает, как с папой по магазинам ходил, фильмы смотрел в кругу семьи, и только сейчас Юнги осознаёт, что был счастлив, только был слеп, глуп, безбожно неряшлив, сорил направо и налево моментами счастья, и понял, дурак, их ценность только сейчас. Стрельба окончена, выжившие добиты. Юнги с прикрытыми глазами и умиротворённой улыбкой на лице спокойно сидит, ногу на ногу закинул, в руке его бокал. В пяти метрах от него Чонгук, руки в карманах брюк, исподлобья на омегу смотрит, спокойствия его не понимает. Позади Чонгука его верные псы ожидают приказаний, омегу на прицеле держат, не понимают, что им делать, ведь альфа приказал всех убивать, всех присутствующих, попавших под руку, невольных свидетелей, детей, омег, стариков, всех. Чонгук взмахом руки останавливает альф позади него, приказывает проверить территорию, есть ли выжившие. Он лениво к омеге подходит, цокая каблуками туфель. Юнги глаза открывает и Чонгук поражён, убит, пуля карамельных глаз омеги расшибла альфе голову. — Лисица, — первое что подумал Чонгук. — Прекрасен, — в завершение подсказывает сердце гнилое. — Позвольте вас угостить, — альфа поднимает с пола стул, напротив Юнги ставит, присаживается, мысленно хвалит омегу за спокойствие, сдержанность перед лицом опасности. — Сегодня можно всё, — выговаривает Юнги, не замечая, как его бархатный голосок мурашками по телу Чонгука проходится. Чонгуку приносят бутылку и два бокала, альфа наливает себе и омеге вина на три пальца, а Юнги учтиво принимает бокал из рук своего убийцы. — Выпьем, — после минутной паузы произносит альфа, — за мою победу и падение шакалов. — За мой день рождения и оконченную борьбу, — добавляет Юнги о своих тяжбах. Они не цокаются, Чонгук слегка надпивает, а омега до дна выпивает вино. — В день рождения случаются чудеса, — с ухмылкой произносит Чонгук, наслаждается прекрасным творением напротив себя, которое казалось и не боится его, хотя стоило бы. — Я не верю в эту чушь, чудес не бывает, — фыркает омега. — Солидарен, — смеётся Чонгук. — Подумал, что это утешит тебя. Чонгук приподнимается с места, просит одного из своих людей поставить песню, затем медленно к омеге направляется, видит непонимание в кошачьих глазах, руку ему протягивает, приглашая на танец, Юнги лишь улыбается с горечью и свою бледную ладонь в его руку вкладывает. Они в центр зала направляются, куда ещё не добралась кровь и смрад смерти, где полумрак царит. Your Heart Is As Black As Night из колонок еле заметно играет. А они почти приклеены друг к другу, Чонгук медленно омегу двигает, заставляет того спину выгнуть, ближе к нему прижаться. Чонгук очарован, он скользит взглядом по изгибу шеи омеги, любуется тем, как идеально на нём сидит шёлк, настолько привлекательно все его изгибы огибает, что у Чонгука слюна вяжется во рту, он становится голоден. Чонгук переплетает их пальцы, а его зрачки сливаются с радужкой, становятся тёмными, Юнги и не пугается, лишь навстречу ему двигается, в унисон они в такт песне двигаются. — Мне жаль, — с огромной болью в голосе произносит Чонгук и Юнги чувствует холодное дуло пистолета у основания спины. — Я знаю, — мягко произносит Юнги, вжимаясь руками в плечи Чонгука. Раздаётся выстрел.