everything i wanted

«Где я?» Это была первая мысль, что появилась в голове, когда Чону выплыл из моря бессознательности на поверхность. Второй была: «Жив ли я?» Глаза открыть он не мог — веки весили тонну. В их темноте он видел мириады крохотных точек, и чем сильнее он жмурился, тем ярче они становились. Чону изнывал от боли: казалось, каждая клетка и мускул в нем отчаянно кричали в муках и эти крики концентрировались внутри черепной коробки. Они бились об стенки, стучали в висках противным ором и Чону захотелось кричать им в унисон, умоляя прекратить эту пытку. «Уж лучше бы я действительно умер. Или вот это вот и ждет человека после смерти?». Некоторое время он пытался отгородиться от боли, пронизывающей все естество: она настолько поглотила его, что Чону не мог понять, в каком положении находится. Лежит, сидит, стоит? Попробовал подвигать рукой, потом ногой, но без толку. Казалось, только разум и пришёл в себя, утратив власть над телом. — Э-эй… Звук. Непонятно кто или что его издаёт, но хорошо хоть какой-то орган чувств начинал потихоньку пробивать Чону дорогу к пониманию того, где он и что вообще происходит. На мгновение стало тихо, после звук повторился, но уже громче: — Э-эй, с-соседушка… Так это всё-таки чей-то голос. Неприятный, чуть ли не переходящий в визгливость, заикающийся, он показался ему знакомым и посеял внутри зерно тревоги. — Неужто помер всё-таки? А это уже кто-то другой. Звучание схоже с первым, но говорил человек спокойно, больше со скукой. — Д-да нет, с-смотри. Д-дышит с-себе, и м-морщится, будто д-дерьмо с-съел. Д-дерьмо! — и первый глупо захихикал, словно выдал блестящую шутку. Второй раздраженно вздохнул, но когда заговорил, Чону уловил в его тоне недобрые нотки и то самое тревожное зерно в нем начало разрастаться: — Сейчас точно в себя придёт. «Что он имеет в виду?!» Чону попытался продрать глаза, попытался закричать, но не успел. В следующую секунду его треснули под рёбра, не жалея сил и бомба взорвалась в груди. Воздух вышибло из легких. Его рот широко раскрылся, но издал лишь болезненный хрип, а глаза наконец распахнулись. В первую секунду Чону подумал, что ослеп. Он не увидел ничего, та же тьма, в которой все продолжали танцевать круги, что своей ослепляющей белизной посылали иголки в мозг. А потом до него дошло, что в комнате, где он находится, почти нет света. Лишь единственная лампочка на проводе висела с потолка прямо над ним, толком не освещая помещение своим тусклым светом. — Что… — выдохнул он: на большее не хватало голоса. Он стал лихорадочно осматриваться, часто моргая и когда привык к полумраку, а круги в конечном счете отступили, Чону узрел их. И тревога окончательно сменилась паникой, холодом стекающей по позвоночнику. — О-ой, вот ты и с н-нами! — тупое лицо психа-заики пугающе близко, нависая сбоку от него. Гнилой запах изо рта ударил в нос и его замутило. — Можешь не благодарить, — сказал его близнец, мрачно ухмыльнувшись и потерев кулак левой ладонью, когда Чону в ужасе взглянул на него, — кстати, как тебе, удобно? Стоило психу указать на это, как Чону осознал: он находится в полулежащем положении, а под ним кресло, смахивающее на стоматологическое. Руки привязаны к поручням, ноги связаны тоже, но самое жуткое не это — не будь он связан, это в любом случае ничего бы не решило: Чону даже пальцем не мог пошевелить. А уж о том, чтобы встать и тем более побежать не было и речи. «Неужели… это конец?». — Нет, нет, нет, нет, — бессвязно начал бормотать Чону, в захлестнувшем его осознании, что грозила перерасти в настоящую истерику. Ужас в нем стал физически ощутимым, твёрдым и горячим, словно камень, долго пролежавший на солнце, — какого черта… какого черта… Близнецы переглянулись, и стоило заике вновь захихикать, как Чону сорвался. Бессильная ярость вперемешку с почти болезненным отчаянием сдавила грудь стальными обручами и вылетела из него жалким глухим стоном. Он не мог кричать, в полной мере выразить всю бурю эмоций, что бушевала и требовала выхода: горло не слушалось, как и все остальные части тела. Чону бы уже неистово бился, пытаясь освободиться, будь у него хотя бы капля силы. И безумие и страх, не имея возможности вырваться, оседали внутри кислотой, разъедая и без того покалеченную душу. — С-смотри, как испугался! У н-него с-сейчас глаза в-выкатятся! — восторженно провизжал заика, чуть ли не аплодируя. Его близнец оскалился, обнажая кривые зубы и ехидно спросил: — Уже не такой смелый, а? — Уроды… мерзкие… твари… — кровь гудела в ушах, мозг плавился в агонии. Слова выталкивались из него толчками, слабо, едва слышно. Он и не знал, что простой разговор может стоить таких усилий. Но даже если он не мог показать весь кипящий в нем гнев в полной мере, сдаваться все равно не намерен. Пусть Чону лишили возможности двигаться, но заставить умолять, просить пощады и трястись от страха — нет. Ни за что. — Выродки… чтоб… вы все… передохли… — О-ого, к-какие г-гадости г-говорит! — лицо заики приобрело плаксивое выражение. Терпеть его зловонное дыхание с каждой секундой становилось все невыносимее. Как же Чону мечтал сейчас иметь возможность двигаться, чтобы плюнуть в тупую рожу этого гребаного уродца. А лучше вырезать ее к чертям собачьим. — Н-неужели всё-таки н-не боится? — Ну это мы можем устроить, — злобно ухмыляясь, сказал его близнец. В узких глазах заблестела настоящая кровожадность и внутри Чону червяк страха забился с бешеной скоростью, затмив ярость, когда псих сделал шаг к нему, подходя почти впритык. — П-погоди, — заика неуверенно повел рукой в попытке задержать своего братца. Когда тот с недовольным непониманием перевел внимание на него, заика потупился, опустив голову и пробормотал: — Он с-сказал его не т-трогать, а ты уже его у-ударил… н-не думаю, ч-что нам м-можно… — Мы же не убивать его собрались, — резко перебил брат заику. О Нем он говорил с нескрываемой неприязнью, — и вообще, я Ему не собачка на побегушках, чтобы мной командовать. Давно хотел поиграть с нашим соседом, так почему я должен сдерживаться? — Д-да, но… Т-ты ведь з-знаешь, что Его лучше не з-злить… — Это Ему лучше не злить меня. Так что, хочешь попытаться меня остановить? — Н-нет, п-просто… Пока они спорили, Чону ощутил, как кровь отлила от лица. Ком, размером с кулак, образовался в глотке, который Чону едва смог проглотить, он покрылся холодной испариной. А страх… нет, он уже был не червяком — он превратился в склизкую жирную змею, испуганно трепыхающуюся в солнечном сплетении. Злость раздавили, оставив после неё лишь ошмётки. Осталась только дикая паника. Чону ведь совсем забыл о… Нем. Со Мунчо. Его пока нет, а значит главный кошмар еще впереди. Остальные психи — лишь верхушка айсберга, когда как Он самая настоящая Марианская впадина. Под ложечкой засосало, пот с него покатился градом. Вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Страшно… Как же, блять, страшно. Он был уже готов начать умолять близнецов о смерти, лишь бы не встретиться с Ним таким — жалким, без возможности не то, что двигаться, даже нормально разговаривать. Он вдруг вспомнил, каким образом потерял сознание. Переулок, общежитие, Со Мунчо, драка, после Он что-то вколол ему, а перед тем, как Чону отключился… «Боже…», — Чону пробрала чудовищная смесь омерзения и липкого ужаса, уже ставшее привычным желание вырвать снова напомнило о себе. Захотелось оторвать себе губы, которых касался Он, а желание вскочить и убежать отсюда причиняло страдания своей невозможностью. Он чуть было не зарыдал в полный голос, но почти сразу безудержно ухватился за тонкую ниточку здравомыслия, что оставалось в нем ничтожно мало. Чону не хотел сдаваться, даже в такой безнадёжной ситуации. И тут в голове, прорезая чёрный туман ярким лучом, вспыхнула надежда: офицер Со! Чону ведь договорился с ней утром, ибо только она ему и верила. Офицер пообещала приехать ночью с подмогой, когда он даст знак звонком, чтобы ленивые ублюдки убедились своими глазами, подавились доказательствами, которые они так настойчиво требовали. Знак… Он ведь не успел ей позвонить. Он, чертов тупица, так и не позвонил. «Так, спокойно, — Чону судорожно хватался за ту самую надежду, пусть она и успела поблекнуть, — она все равно приедет. В какой-то степени отсутствие знака ее встревожит ещё сильнее, и офицер может приехать раньше. Да, точно, наверно, это даже к лучшему». — Смотри-ка, он походу опять вырубился, — из мыслей его выдернул грубый голос психа-близнеца. Его заикающаяся копия склонилась ещё ближе, чуть ли не касаясь носом щеки и Чону дико захотел оказаться от него как можно дальше, — похоже, сосед, ты ещё до конца не осознал, что происходит. И что произойдёт дальше. — О… чем… ты…? — Чону потратил на эти три жалких слова столько труда, на слова, в прошлой жизни вылетающие изо рта за долю секунды. На глаза вновь навернулись слезы. Он так беспомощен, так беззащитен, точно младенец в люльке. Надежда, за которую он так истошно цеплялся, не дававшая сойти с ума от страха, уплывала от него, отгоняемая апатией и отчаянием. Никто его не спасёт. Никто. Близнец, увидев слёзы, широко улыбнулся. Состояние Чону приводило его в очевидный экстаз. На пару с ним заика довольно захихикал, и он решил добить Чону окончательно: — Хочешь подробностей? О, поверь, когда Он придёт, ты будешь мечтать вернуть нас. Тебе покажется раем то, что происходит сейчас. А ждать осталось недолго. На твоём месте я бы помолился напоследок, хотя это в любом случае не поможет. Ведь Бога нет, — и захохотал, буквально облизываясь от удовольствия. Сказанное им Чону не удивило. Он, итак, знал, кто здесь истинное исчадие ада. Но одно дело — понимать, другое — услышать подтверждение вслух от этого психа. «Господи, помогите… Помогите мне, кто-нибудь». — Где… Он… Где… — А что? Хочешь, позовём? НЕТНЕТНЕТ! Его расширившиеся в панике от такой перспективы глаза четко говорили, что Чону об этом думает. Заика заливисто засмеялся и визгливо заверещал: — П-посмотри, о-он с-сейчас с-сам ласты с-склеит! Д-даже д-делать ничего н-не п-придётся! — а после заорал так громко, что Чону дёрнулся в испуге, насколько ему позволяло состояние тела: — Мунчо! Со Мунчо! Г-где ты?! Выходи! Н-нашему соседушке н-не терпится т-тебя увидеть! Все внутри Чону покрылось коркой льда. В голове созвучно с криками заики бешено забилось: «Нет, нет, заткнись нахуй! Заткнись!» — Совсем спятил?! Я тут сам чуть коньки не отбросил! — возмущённо воскликнул другой псих, отвесив своему брату подзатыльник, тем самым заставив замолчать. Чону на мгновение даже испытал благодарность — последнее, что он, как думал, мог испытывать к кому-либо из них. Тут недалеко что-то громко хлопнуло. Близнецы разом обернулись, а Чону до боли начал вглядываться в темноту, надеясь на то, чтобы это не оказался Он. Кто угодно, хоть тот уродец из 313-й, один вид которого вызывал желание проблеваться. — Чего вы тут разорались? Женский голос. Чону понял, что не дышал, когда из него вырвался выдох невероятного облегчения. Постепенно в тусклом свете лампочки показалось тучное тело владелицы общежития, Боксу. Цветастый халат и нелепая причёска особенно ярко выделялись в полумраке комнаты. — Да это все он, поиздеваться решил, — с досадой указал на заику его близнец. И добавил уже спокойнее, теперь махнув в сторону Чону: — Этот так трясётся, что вот-вот умрет прямо в кресле. Что Он там так долго возится? Нам уже надоело тут торчать. Ещё и поразвлечься не дают… — Сейчас поднимется, потерпите уж, — голос Боксу звенел от раздражения. На Чону она и не взглянула, зато пристально рассматривала братьев, — вы же не трогали его? Это очень важно. — Н-ну… — начал было заика, но брат его опередил: — Пальцем не касались. Да и ни к чему, хватило одного упоминания Мунчо и все — уже готовый. Чону слушал их, но одновременно не слышал. Только одна фраза отпечаталась в голове, молотом ударила по нему, оглушив: Сейчас поднимется. Сейчас поднимется. Сейчас. Поднимется. Он бы отдал все на свете за возможность умереть в этот момент. До Его прихода. «Офицер Со… пожалуйста, пусть она приедет… хоть кто-нибудь…» — 303-й! Бедняжка, весь вспотел! — Боксу в конце концов обратила внимание и на него. Подойдя, она провела ладонью по его мокрому лбу, откинув волосы. — Божечки, да ты прям печка! Ее тон, полный глумливой жалости, вкупе с едкой ухмылкой, вызвал у Чону порыв оторвать руку мерзкой тетки. А после она, проведя толстыми пальцами по скуле, вдруг молниеносно залепила ему смачную оплеуху. В голове мгновенно взорвался гейзер, выбросив фонтан кипятка внутри черепа. Чону поперхнулся воздухом, и не успел он привести дыхание в порядок, как второй удар, уже кулаком, прилетел прямо в лоб. Рот открылся, не издав ни звука, из глаз посыпались искры, места ударов запылали. Боль была такой силы, что на какой-то миг Чону потерял возможность здраво мыслить. Сквозь шум в ушах до него долетел ее голос: — Ой, переборщила! Извини, сосед, мне показалось, что ты еще не пришёл в себя. Я и забыла, ты ведь у нас не можешь двигаться! Как ни странно, но к этой твари он тоже почувствовал своего рода признательность. Боль и обжигающая ярость, копьем пронзившие Чону, помогли на время позабыть о Нем и в голове остались только мысли о том, как он убивает эту тупую суку. — Эй, то есть тебе можно его бить, а нам нельзя?! — сердито закричал не заика, как про себя ещё в первую встречу решил называть его Чону. На этот раз подзатыльник получил он, правда уже от мерзкой тетки. — Хватит вам орать. Все равно синяк так сразу не появляется, да и у него их столько, что Он не заметит. — Но тогда почему… — Бить нельзя, это верно. И Он об этом не узнает, — тетка улыбнулась, но в глазах не было и намёка на улыбку. Она стиснула плечо не заики, и, всматриваясь в лица близнецов, приторным голосом добавила: — Ведь не узнает? Близнецы сжались, вновь переглянувшись и не заика, смотря куда угодно, но не на неё, буркнул: — Больно надо мне Ему трепаться. Делать нечего. — Я з-забуду об э-этом с-сразу, к-как выйду о-отсюда, т-тетя, — натянуто улыбаясь, поддакнул ему брат, нервно теребя пальцами складки своей рубашки. — Вот и славно! — бодро сказала тетка, похлопав не заику по плечу, будто и не стискивала его секунду назад своей клешней. Чону, наблюдая за ними, понял, из чего состоит их иерархия: Остальные психи лишь прислуживают главному лидеру этого цирка уродов, Со Мунчо, когда как Боксу является его правой рукой. — Н-но, т-тетя… О-он ведь м-может р-рассказать. Н-не думаю, что Он н-не заметит, — боязливо промямлил заика, не решаясь прямо взглянуть на тетку, — Он всегда все замечает. Последнюю фразу он сказал ни разу не заикнувшись. — Вряд ли 303-й будет об этом болтать. Когда Мунчо придёт, он об этом и не вспомнит. Главное, чтобы об этом не трепались вы. К тому же… Тук. Негромкий стук откуда-то снизу ворвался в их разговор, заставив психов сразу замолкнуть. Все в Чону оборвалось, хоть он ещё и не осознавал природу этого звука. Но предчувствие орало в нем, что это предвестник грядущего кошмара. Тук. Он становился громче, неспешно направляясь прямо к ним. Чону внутренне затрясло, зубы начали отстукивать дробь. Каждый стук был гвоздем, забиваемым в крышку его гроба. Тук. Теперь он прозвучал почти вблизи. Боксу широко ухмыльнулась, то же самое сделали и близнецы, и, вперившись в Чону, слащаво пропела: — Угадай, кто идет! Чону учащённо задышал, моля о том, чтобы ублюдок оступился и упал с лестницы, сломав себе шею. Или чтобы метеорит упал прямо на это проклятое общежитие, превратив Его в одну бесформенную кашу из кишков, мяса и костей. Или чтобы полиция оказалась здесь сию же секунду. Тук. Открылась дверь и стук прозвучал где-то совсем рядом, на этом этаже. Чону, как мог, вжался в кресло, одежду на нем можно было выжимать — он весь был мокрый от пота. Тук. И вот Он выплыл из темноты коридоров четвёртого этажа в круг слабого света, как гребаное привидение. Чону бы закричал, срывая горло, будь у него возможность кричать. Пальцы закоченели, сердце забилось ненормальным темпом, будто намереваясь пробить грудную клетку и удрать, оставив хозяина одного на растерзание этому уроду. Выпучив глаза, Чону в ужасе смотрел на мертвенно-бледное бесстрастное лицо Со Мунчо, который тут же направил взгляд чёрных омутов прямо на него. — Мунчо, а новенький тебя заждался! — Чону слышал Боксу как сквозь вату. Он не мог перестать пялится на Него, словно загипнотизированный. И содрогнулся, когда Он заговорил: — Все сделали, как я сказал? — Ну, конечно, чуть ли пылинки с него не сдували, — вставил не заика, не поднимая головы и буравя глазами пол. Окажись Чону в адекватном состоянии, он бы зло посмеялся с лицемерной трусости не заики, но сейчас единственное, о чем он мог думать — «Неподходинеподходинеподходи». — Ясно. Через полчаса сделайте то, о чем договаривались. А теперь оставьте нас. «Нетнетнетнетнет, не уходите! Не оставляйте меня с Ним!». — Как скажешь, — Боксу равнодушно пожала плечами. На ее лице промелькнуло отвращение, — я за всем прослежу. Но все остальное пожалуй без меня. Не хочу я на такое смотреть. Пошли, ребятки. Хлопнув по спинам близнецов, подгоняя их, Боксу напоследок обернулась и сказала Чону, зловеще оскалившись: — Удачи, соседушка. Она тебе понадобится. Троица скрылась во мраке, после хлопнула дверь. Они остались одни. — Хм, — Мунчо медленно шагнул к Чону, замерев у его ног. Чону надрывно дышал, иступленный страх бурлил в нем, как лава в вулкане, — Лапуля, ты так боишься… Страх от тебя исходит волнами. И куда пропала твоя храбрость? Бесстрастность ублюдка дрогнула полуулыбкой, и Он добавил: — Если она вообще была. «Гнида…». Раньше, до Ада, Чону и представить не мог, что может ненавидеть кого-то настолько сильно. Что его будет буквально сотрясать от ненависти. Но желание вцепиться Ему в глотку, и разорвать на мелкие кусочки казалось чем-то само собой разумеющимся. Оно уже стало частью его самого и Чону не видел себя без нее. Ненавидеть Со Мунчо было также естественно, как и дышать. — Я хотел поговорить с тобой, нам многое нужно обсудить. Но, к сожалению, разговаривать ты пока не в состоянии, поэтому будет скорее мой монолог. Если тебе интересно, что же с тобой происходит, то это один из видов миорелаксантов. Не переживай, скоро отойдёшь. Ублюдок сделал ещё шаг и Чону заметил в левой руке что-то желтое и круглое перед тем, как оно пропало в кармане брюк. «Теннисный мяч?». Мунчо пригнулся, засунув руки под кресло и задребезжало чем-то железным. Чону упорно старался разглядеть, что же это, но все равно натыкался на чёрную макушку психа. Похоже на ведро, вот только, если и так, то что же в нем? Живот скрутило, в желудке поселилась каменная тяжесть. Промелькнула мысль, что Он перебирает ножи, скальпели или что-то вроде этого и Чону даже воспрянул духом. Может все закончится не так, как он представлял. Но предположение рассыпалось пеплом, стоило Чону следом услышать плеск. «Это… вода?» Мунчо выпрямился, вытянувшись перед ним в полный рост и Чону, дрожа изнутри, ожидал увидеть что угодно, но не мокрую тряпку. Толком не выжатая, с неё вниз по алебастровой руке психа текла вода, теряясь в рукаве чёрного свитера. — Весь вспотел, — Мунчо протянул к нему не занятую руку. Чону лихорадочно затрясся, не имея возможности ни сбежать отсюда, ни дернуться в сторону. До боли вытаращенными глазами он в панике следил за приближающимися к его лицу белыми пальцами, даже не смея гадать, что Он собрался делать. Кончики пальцев были в каком-то жалком сантиметре от его носа и Чону, не выдержав, крепко зажмурился. Ледяное прикосновение заставило его встрепенуться и приготовиться к удару (если к нему вообще можно быть готовым). Но касание было легким, даже ласковым, и в нем не чувствовалось умысла причинить боль. К страху прибавилось отвращение. Прикосновения ублюдка казались Чону гадкими, грязными, липкими. Несмотря на то, что и до этого чистым он не был, только теперь ему захотелось помыться, оттирая места, которые трогал Он. «Лучше бы Он меня просто ударил». — Тебя и правда лихорадит, — пальцы Мунчо едва уловимо прошлись по переносице, сместившись на правую щеку, — сейчас полегчает. На пересохшие губы упала капля воды. Приоткрыв веки, Чону успел увидеть ту самую тряпку, прежде чем она легла ему на лоб. Прохладные струйки текли из нее, чертили линии по всему лицу, скатываясь с челюсти на шею, и Чону, хоть он и не хотел этого признавать, действительно стало немного легче. Голова до сих пор гудела, но боль чуть-чуть померкла и от нее, не без труда, но получилось абстрагироваться. На контрасте с холодной тряпкой на пылающем лбу, кровь под кожей на лице как будто прибавила в градусе. Мунчо, словно понимая это, переместил тряпку со лба на скулы, потом протер нос, следом губы и подбородок. Когда Его рука сместилась на шею, Чону со свистом втянул воздух. На горящей коже мокрая тряпка показалась ему почти болезненно ледяной. — Лучше? — Мунчо улыбнулся, но в этой улыбке было что-то… жуткое. Все эти хлопоты пугали Чону куда больше перспективы возможных пыток. Словно… Хотели подготовить его к нечто более ужасному. Чему-то, что он даже не сможет себе вообразить. И эта улыбочка лишь сильнее укрепила его страхи. — Чего ты… хочешь?.. — тяжело выдохнул он. Мунчо склонил голову набок, разглядывая Чону с интересом ученого, наблюдающего за подопытным зверьком. Улыбка слетела с губ, выражение лица вновь стало невозмутимым. — Ты, наверно, хочешь пить. Всё-таки долго лежал без сознания… — Плевал… я на… это! — гневно прохрипел Чону. — Отвечай!.. И без того тёмные глаза психа стали чёрными. Он отнял руку с тряпкой, небрежно бросил ее на пол. И смотрел на Чону ещё некоторое время перед тем, как заговорил: — Ты читал «1984» Оруэлла? — Причём… блять, здесь… это?.. — Сюжет о том, как главный герой пытается противостоять тоталитарному обществу, — продолжал Мунчо, перебив уже взбешённого Чону. По мере того как Он говорил, губы все шире растягивались в плотоядной ухмылке, — исход его борьбы изначально понятен — у него ничего не выйдет. Так и случилось, главного героя сломали. Сделали его совершенством, тем, кем он должен быть в понимании власти. Так вот… Мунчо склонился к Чону, оставляя между их лицами ничтожное расстояние. Сердце Чону упало, он не мог даже отвернуться. Его затопило чувство полного бессилия, когда псих приблизился к его уху, щека к щеке, и прошептал: — Я собираюсь сделать тебя совершенным, Лапуля. Сломаю в тебе барьер, который не даёт стать по-настоящему идеальным. В глубине души ты и сам знаешь, что с самого начала был обречен. — Заткнись… ты ошибаешься… — ярость и ужас объяли Чону жаром и холодом разом. Он не хотел слышать бредни этого урода, не хотел даже допускать какой-то жалкой вероятности того, что Он может быть прав. И с его состоянием он не мог даже нормально оспорить это. — Думаешь? Разве тебе не хотелось нагрубить тупоголовому начальнику или кому-то из коллег? Послать их, ударить или, например, убить? Это было, и не один раз, Лапуля, признай, — Мунчо отстранился от уха Чону и посмотрел ему в глаза. Тот самый огонь горел в чёрных омутах и Чону стало так страшно, что против его воли из него вырвалось судорожное: — Послушай… убей меня… ты ведь… хочешь этого?.. Сломать… а потом прикончить… Так давай… закончим… с этим… сейчас… — Убить? — Мунчо дьявольски заулыбался. Он резко схватил Чону за подбородок и нагнулся ещё ближе, так, что кончики их носов соприкасались, — о, Лапуля, убить тебя было бы ужасной ошибкой с моей стороны. Тогда все старания пойдут насмарку. И хочу я уж точно не этого. Ты ведь, итак, понимаешь, что именно мне от тебя нужно? О да, Чону прекрасно понимал. — Скажу тебе честно, Лапуля, — большим пальцем Мунчо провёл по нижней губе Чону, оттягивая ее вниз и хищно облизнулся, пытливо следя за тем, как губа вернулась на место, стоило отвести палец. И так несколько раз, пока Он говорил. С каждым предложением горячее безумие в Его голосе становилось все ощутимее. Чону сглотнул желчь, наполнившую рот. Ему стало очень холодно, все волоски на теле поднялись дыбом, — раньше я не испытывал ничего подобного. Плотские желания не интересовали меня, казались полной ерундой, которая лишь мешалась под ногами. Но использовать их, чтобы сломать устои человека — совсем другое дело. И конечно же, у меня иногда были… связи. Естественно с мужчинами, женщинам в этом плане мне и ломать нечего. И здесь я не ищу легких путей, ведь чем сложнее головоломка, тем она интереснее. Дело не в сексе, а в, так скажем, прелюдии к нему. Само соитие особых эмоций у меня не вызывало. Главным разочарованием был 302-й, с ним даже не пришлось особо напрягаться. Пара манипуляций, секс — и он валялся в ногах, готовый сделать что угодно, чтобы привлечь мое внимание. Чуть ли не терся об меня, как котёнок, жаждав получить то, чем стал так одержим. И в итоге это привело его к фатальной ошибке. Но самым главным ее катализатором стал ты. Чону изумлённо уставился на психа. Слушать весь этот бред было сродни пытке, но оказаться втянутым в него — это что-то за гранью добра и зла. — Он первым понял, какой ты особенный, ведь с ним ты познакомился раньше меня. Сразу догадался, что я примечу тебя. Понял, что ты — тот, кто все это время был так необходим. И возненавидел тебя всей душой. Ты и представить не можешь, сколько раз он хотел тебя убить. Мы ещё и не виделись, а он уже сходил с ума от ревности, пожиравшей его изнутри. Он так хотел показать, что лучше тебя, достоин большего, что нарушил правило. А ты знаешь, тот, кто нарушает правила — выселяется. — Сонун… — тихо сказал Чону. В голове возникло жизнерадостное лицо паренька, ставшим его отдушиной в этом Аду, его другом и сердце пронзила боль, подступили горькие слёзы, сдержать которые он был уже не в силах. Огонь потух в Его чёрных глазах, лицо психа стало непроницаемой маской. Он безучастно смотрел на скатывающиеся по щекам слёзы и молчал, так что Чону дрожащим от горя голосом выдавил: — За что… его… он же ничего… не сделал… — Нет, Лапуля, ошибаешься, — сухо ответил Мунчо, — твой дружок сделал непростительную ошибку — встал у меня на пути. — Что… — Именно. Все шло так, как я и планировал, но появился он. И все усилия могли бы пропасть впустую, если бы я не принял меры. В любом случае его убийство было всего лишь делом времени. — Псих… ебанный ты псих… — прошептал Чону и внезапно для самого себя расхохотался. Он плакал и одновременно смеялся в полную силу, уже начиная задыхаться, но остановиться не мог. Глаза едва не выкатывались из орбит, а он все продолжал хохотать как припадочный. «Господи, помоги мне не свихнуться. Вытащи меня отсюда, кто-нибудь, мне осталось совсем немного, помогите пожалуйста помогите… Сонун…». — А ведь… ты… и не понимаешь… насколько… ебнутый на голову, блять, — между надрывистым смехом добавил Чону, захлёбываясь словами. Мунчо невозмутимо наблюдал за его истерикой, чуть заметно улыбаясь, — строишь… из себя… хрен знает кого… ничего… полиция, она… приедет… — О, кстати, я ведь и забыл сказать тебе, — протянул ублюдок, но Чону не был в состоянии Его слушать, да и не хотел совершенно. Ему было наплевать на то, что эта мразь будет нести дальше. Единственное, что Чону желал от Него услышать — Он оставит его в покое и вместе с остальным цирком уродов за ручку пойдёт сбрасываться с какой-нибудь высотки. Но Мунчо вытащил из кармана его телефон. И смех мгновенно стих, точно в нем нажали кнопку выключения. Чону даже показалось, что он услышал щелчок в голове. Он уставился на свой мобильник так, как будто Мунчо показывал ему отвратительное и ядовитое насекомое. — Какого… черта… — Вижу, Лапуля, ты в близких отношениях с полицией, — Мунчо помахал перед ним телефоном, пока Чону с каждым вздохом ощущал надвигающуюся катастрофу, и включил мобильник. Разблокированный дисплей осветил смертельно-бледное лицо, а в его свете круги под глазами выделялись ещё сильнее, — офицер Со звонила тебе целых четыре раза. Я посчитал, что ее необходимо успокоить. — Нет… только не это… — И отправил ей сообщение… — Нет, нет, нет, ты… врешь… — «Извините, что не отвечал. Заснул. Сегодня соседи вели себя тихо. Прошу прощения, что зря побеспокоил вас», — прочитал Мунчо тихо и осклабился, издевательски придав голосу беспокойство, — как думаешь, она поверила? Вполне правдоподобно написал. Лицо Чону стало белее бумаги. Он чувствовал, как срывается в глубокую пропасть, а вокруг нет ничего, за что бы Чону мог ухватиться. Ему оставалось обреченно лететь вниз, навстречу смерти, от которой было уже не сбежать. Мунчо отобрал у него последний шанс выбраться из ловушки, стирая его в порошок и пуская по ветру прямо у Чону перед носом. — Она все равно… приедет… убедиться, — Чону слабо попытался воскресить надежду на спасение, хоть и сам не верил в то, что говорил, — она… должна приехать… — Скорее да, чем нет, — Мунчо, как ни странно, с ним согласился, — но если офицер и приедет, то одна, или с одним сотрудником. И не больше. — На что… ты… намекаешь?.. — Намекаю? — псих вскинул брови, знакомое пламя вновь загорелось в глазах. Он положил руку ему на щеку, поглаживая, и желудок Чону словно обледенел изнутри. — Ох, Лапуля, я говорю прямо, без намеков. Если она и приедет, то живой отсюда не выйдет. А утром мы уедем. Придётся залечь на дно на некоторое время… — Мы?.. — Чону затошнило. Ужас вкуса желчи поднялся снизу, застрял в глотке и на этот раз проглотить ком никак не получалось. Он просто задохнётся и не сказать, что его не обрадует подобный расклад. «Мне же показалось? Пожалуйста, пусть я просто не расслышал, не так понял, Он имел в виду совсем не это…». — Именно так, дорогой мой, — протянул с широкой улыбкой Мунчо, явно наслаждаясь реакцией Чону. Его пальцы скользнули с щеки вниз, на шею — как будто змея ползёт, не иначе, — уедем ты и я. Только вдвоем. Шок обрушился на Чону с непередаваемой мощью — он испугался, что от потрясения снова отключится. Чону все пялился на психа, глупо ожидая, что тот все-таки скажет — это одна большая шутка и посмеется над ним, перед тем, как наконец прирежет, даря долгожданный покой. Но Он молчал, рассматривая его так, как если бы хотел сожрать прямо тут, на этом чертовом стоматологическом кресле. В конце концов Чону убито прошептал: — Ты… ты совсем больной, если… говоришь это серьезно… Правда думаешь… что я… поеду с тобой?.. Да я скорее… сдохну, чем соглашусь… на такое… Мунчо лишь усмехнулся в ответ. Пальцем Он надавил на яремную впадину, заставив Чону тревожно сжаться. Он молил о том, чтобы палец так и оставался там, не двигаясь вниз. Но ублюдок, будто читая его мысли, сделал все в точности наоборот. Палец исчез с шеи, но чужая ладонь легла на грудь, аккурат туда, где грохотало сердце Чону. — Погоди… прошу тебя… — слабо выдавил Чону. — Можешь делать… что захочешь… но не это… умоляю… — Что захочу? — Мунчо взглянул на него, рука на груди сжалась, отчего ткань рубашки натянулась. По безумию, озарившему его лицо, Чону понял, что просить даже о крупице жалости бесполезно — в этом чудовище не было ни капли сострадания. — Лапуля, поверь, в любом другом случае я бы так и поступил. Но… Он с силой дернул рубашку и комнату прорезал звук рвущейся ткани. В голове Чону помутилось, он был уверен, что вот теперь точно потеряет сознание или сердце просто не выдержит такой нагрузки и остановится. Но Чону забыл, что находится во вселенной Со Мунчо, которая играет лишь по Его правилам. — Никто не вызывал во мне таких эмоций до тебя, — с жаром начал говорить псих. Одновременно с этим Он раздвинул порванную рубашку в стороны, обнажая грудь и живот Чону. Холод комнаты мазнул по раскалённой коже, но Чону совсем забыл о нем, стоило Мунчо положить ладонь ему на выпирающие ребра, — и от этого я испытываю полярные чувства. С одной стороны, меня не особо это радует. Понимаешь, появилось что-то, что я не могу контролировать. Желание заставляет думать только о нем, оно засело во мне клещом. Побуждает меня действовать импульсивно. И понимание, что прояви ты активность, я бы вполне мог превратиться в подобие жалкого неудачника из 302-й. Он провел по рёбрам вверх, остановившись у правого соска. У Чону мелькнула мысль, что скальпель вместо них был бы куда лучше. — Но с другой, это приносит мне ни с чем несравнимое удовольствие. Ты даже представить не можешь, какое. Конечно, дело не только в похоти. Ты и без неё очень важен для меня. Мое сокровище, которое нужно лишь отшлифовать. — Послушай… прошу тебя… я не хочу этого! Меня тошнит от одного твоего вида! — завопил Чону, не обращая внимания на то, что говорить стало проще. Дрянь, которую Он в него вколол, начала отпускать, но какая, по большому счету, разница? Чону связан, а если и произойдет такое чудо, что сможет освободиться, его состояние все равно не даст сделать и шага, про хоть какой-то отпор и речи не шло, — это насилие, это, блять, ненормально! Лучше просто прикончи меня! Уголки губ Мунчо дернулись и сжались в тонкую линию в попытке сдержать улыбку. Его все это забавляло. Больше, Мунчо этот кошмар приводил в полный восторг. Он, как губка, впитывал страх Чону, его беспомощность. Наслаждался своей безграничной властью, как истинным деликатесом, и не скрывал этого. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, поехавшая ты мразь! Почему ты не можешь сдохнуть и оставить меня в покое?!» — Так ты хочешь умереть, Лапуля? — хмыкнул Он. Прикоснулся к соску, который сразу затвердел под холодными пальцами. Чону передернуло, омерзение судорогой пронеслось по окаменевшему телу. — Занятно, что для тебя смерть куда предпочтительнее, чем хоть какой-то контакт со мной. Так что, точно хочешь, чтобы я убил тебя? Чону хотел закричать «Да!». Правда хотел, слово готово было сорваться с губ… но не смог. Из уже открытого рта так и не раздалось ни звука. Смятение нахлынуло на него, сформировавшись за грудиной, стискивая лёгкие, мешая дышать. А действительно ли Чону желал смерти? Неужели правда хотел умереть от рук этого выродка? «Конечно нет, но из двух зол всегда выбираешь меньшее». Чону зажмурился и вдруг смятение сменилось серой усталостью, которая вылилась в бесцветную истину: — Нет. Не хочу. — Что? — Я не хочу умирать. Я просто… — слёзы пробились сквозь ресницы и никакой гордости в нем уже не осталось, чтобы удержать их. — Я просто хочу уйти. Хочу снова стать нормальным человеком. Хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. — Вот оно что, — сказал Мунчо отрешенно. Чону почувствовал, как Он начал вытирать слезы с его лица, заботливо, будто пытаясь утешить. Но этим только сильнее вгонял Чону в состояние полной безысходности, — так уж и быть. Можем договориться, Лапуля. — Прекращай свои игры… — Я серьезно. Ты можешь выбраться. Я даже, как ты выразился, исчезну из твоей жизни и ты больше никогда меня не увидишь. Чону открыл глаза, недоверчиво взглянув на психа. Мунчо выглядел серьезным, никакой издевки на бледном лице. Верить Ему было верхом глупости, но Чону ничего не мог поделать с разгорающейся внутри надеждой. Голодающему кинули кость и он вцепился в нее мертвой хваткой — Чону был тем самым голодающим, кость его верой в спасение. Однако Чону молчал, но Мунчо и не требовался ответ. — Я хочу жизнь в обмен на твое спокойное существование. Самую малость, Лапуля. Чону сглотнул, нахмурил брови. Не хотелось уточнять, он не хотел знать, что под этим кроется, потому что понимал — точно пожалеет, но все равно спросил: — О чем ты? — Сейчас поймёшь, что я имею в виду. Полчаса как-раз истекло. «Ну конечно, Он с самого начала это планировал. Его предложение не было спонтанным актом милосердия. Очередная игра. Ты совсем наивный кретин, Ю Чону, раз понадеялся, что в Нем могла проснуться человечность». Чону вновь убедился, что здесь все работает по Его правилам, когда, стоило Мунчо замолкнуть, раздались тяжелые шаги, движущиеся в их сторону. Потом последовал грохот и на мгновение стало тихо. Чону едва заметно заёрзал, нервно спросил: — Что это? — Увидишь, Лапуля. Не хочу портить сюрприз, — улыбнувшись, Мунчо пристально смотрел на Чону, не обращая на шум никакого внимания. Ему и незачем, ведь Он, итак, в курсе, что там происходит. Он все знает. Он всем руководит. Шум вернулся, приближался медленно, но верно. Мысли с неистовой скоростью то вертелись, то ныряли вниз, то взлетали вверх, как на американских горках. «Что Он задумал? Кто там? Кто-то из психов? Но что они делают?». К Чону вдруг пришла твердая уверенность в том, что насиловать его будет не Он один. «Черт побери, да что же это такое?!». Дверь в комнату опять со скрипом открылась, но ещё с минуту никто не появлялся. Чону напряг зрение, но видел лишь силуэты нескольких человек, услышал звук, как будто что-то тащат по полу и… всхлипы. Нет, это были приглушённые рыдания, и, судя по звуку, издавала их девушка. «Какого хрена?» — Думаю, здесь слишком темно, ты так не считаешь, Лапуля? — беззаботно заметил Мунчо. Рыдания стали громче, но силуэты размыто задвигались и женские стенания стихли. Чону тысячью иголок закололо нехорошее предчувствие — голос девушки показался ему знакомым. Ему совсем не хотелось видеть, кто же это и кого они приволокли. Потому что догадывался, и спасительная темнота давала ему возможность обманывать самого себя. Потому что незнание не позволяло сумасшествию взять вверх над остатками здравого рассудка, что балансировали на тонкой нитке, которая уже была на грани. Но Чону посмотрел на Мунчо и это было ошибкой — Его лицо все сказало без слов. — Если… если это то, о чем я думаю… — охрипшим от ярости и беспросветного ужаса голосом сказал Чону, но не смог договорить. Он просто не мог. Одно знание уже сводило его с ума. «Нет, прошу, только не она!». — А о чем ты думаешь, Лапуля? — спросил Мунчо, хищно скалясь. — Впрочем, не хочу тебя долго томить. Сейчас узнаешь, верны твои домыслы или нет. Мунчо повернулся к Чону спиной и неспешно направился в сторону замерших теней, сливаясь с ними в один чёрный ком. Глухой плач возобновился, но теперь он точно узнал его. Чону не ошибся. Он так хотел быть неправым, но именно сейчас понял все верно. Тьму разрушил резко включённый свет, затмив тусклую лампочку у Чону над головой. Привыкший к темноте, Чону тут же невольно закрыл глаза — яркий свет ударил по сетчатке, причиняя дискомфорт. И не спешил открывать, до последнего молясь на то, что ему всё-таки померещилось, что это был не ее голос. «Пожалуйстапожалуйстапожалуйста, пусть это будет кто угодно, но не Джиын! Прошу тебя, Господи!». Но плач стал сильнее, громче, наполненный отчаянным непониманием, будто та, кто их издавала узнала Чону. Все мучения, которые он испытывал в эти кошмарные полчаса не шли ни в какое сравнение с тем, что он ощущал теперь, когда слушал эти разрывающие душу рыдания. Если у Чону получится выбраться отсюда, он никогда не сможет их забыть, они будут преследовать его до конца жизни. Ужас охватил его, как порыв леденящего ветра, и тогда пришло осознание, что, как бы Чону ни хотел оставаться здесь, в безопасном мраке закрытых век, реальность ждёт его, тормошит, нуждается в нем. Джиын нуждается в нем. Он открыл глаза. И закричал.