Jingle bells

      — Повтори, — делаю знак бармену и толкаю в его сторону потрепанную купюру.       Не помню, откуда она мне досталась, но, судя по сгибам, ей куда как больше лет, чем бармену. Раритет, изредка всплывающий на поверхность того дерьма, что называется жизнью. Но бармен принимает оплату, не двинув бровью, — в подобных заведениях это не редкость. Принеси ему потертый золотой галеон — и тот примет, и даже сдачу выдаст по текущему курсу.       Проводит над бумажкой ладонью, проверяя подлинность встроенным сканером, и только потом щелкает выключателем. Хромированный смеситель гудит, пыхтит, бормочет неразборчиво, словно проклиная не только меня, но и всех страждущих, коим приспичило опрокинуть стаканчик в такой поздний час. Но в итоге выплевывает жемчужно-белое, мутное нечто в узкий бокал, куда бармен впихивает обсыпанную «снегом» трубочку.       — Пожалуйста, ваше «Белоснежное Рождество».       Сияет дежурной улыбкой в ответ на мой кивок и отворачивается к другому посетителю.       Смотрю на его достаточно симпатичную задницу, обтянутую форменными штанами, на движущиеся лопатки, на острые локти ловко мелькающих рук. Словно фокусник, он смешивает, встряхивает и разбалтывает неизвестное содержимое заказанных напитков, не останавливаясь ни на минуту. Между лопаток болтается схваченный шелковой лентой хвост длинных волос, черных, блестяще-гладких, словно опавший плавник на влажной спине любопытной косатки.       Со спины и не скажешь, что это тело нафаршировано по последнему слову техники. Всегда удивлялся, почему молодые так легко позволяют изменять себя в угоду моде. Ладно, бармен, ему по роду деятельности положено. Кроме сканера в ладони наверняка имеет записывающее устройство в одном из глаз, и, может быть, встроенное огнестрельное оружие, разрешенное для использования в целях самозащиты. В пальцах рук — иглы с парализующей смесью для успокоения особо агрессивных клиентов, в локтях — стальные клинки. Не человек, а идеальная машина для убийства. И самое страшное, что таких, как он, на улицах Города — сотни тысяч.       — Скучаем? — Дэни забирается на соседний стул, игнорируя засвистевшего вслед мужчину. Тот явно настроен на продолжение вечера в компании сексуально раскрепощенного парня, но, натолкнувшись на мой мрачный взгляд, отворачивается в поисках другой жертвы.       — А на что это похоже? — вскользь осматриваю парня, отмечая потертые швы кожаной куртки с чужого плеча.       — На то, что тебе просто необходима компания на этот вечер, — тот придвигается ближе и дышит мне в шею, понижая голос.       Глупый, думает, что это звучит очаровывающе-сексуально. Но на самом деле заводит совсем другое — теплый выдох скатывается по коже под ворот рубашки, оставляя после себя горячую дорожку. И я никогда не скажу об этом, иначе от него вовсе не отделаешься.       — Думаешь, что сможешь меня удовлетворить? — отодвигаюсь и насмешливо смотрю ему в лицо.       Чуда не происходит — невыразительно серое, стандартное, словно посмертная маска. Обезличенное, как и все вокруг — словно сошедшие с конвейера новенькие дроиды. Убегающие в темную бесконечность копии, размноженные сдвинутыми половинками зеркал.       — Смогу! — в хриплом, дрогнувшем голосе — такая уверенность, что на мгновение становится завидно.       — Остынь, Дэни, ты не в моем вкусе, — опускаю парня на землю. Хочется хлопнуть его по плечу, но сдерживаюсь, потому что в противном случае не смогу остановиться. — Шел бы ты домой…       — Как ты меня узнал? — тот делает вид, что совсем не обиделся, но подрагивающие сжатые губы говорят об обратном. — Ты же этот, как его…       — Урод? — пытаюсь ему помочь.       — Нет! — Дэни вспыхивает и краснеет от раздражения. — Я забыл, как называется…       Он ерзает на стуле, едва с него не сваливаясь, хмурится, кусая пухлые темные губы. Пытается вспомнить сложное слово, о котором вряд ли говорили в классах муниципальной школы. А я снова удивляюсь тому, насколько избирательна человеческая память и как изощрен разум. Каждое из увиденных мною лиц почти не отличается друг от друга и стирается из памяти тотчас же, стоит мне отвести от человека взгляд. Я даже своей собственной внешности не помню — такая же маска, как и у остальных, но при этом умудряюсь бриться каждое утро. Да и вообще, пора переходить на специальный крем, пусть это и стоит на несколько кредиток дороже…       — Так как ты меня узнал? — Дэни перестает ломать голову и снова ерзает. — Каждый раз узнаешь! Может, ты вовсе не этот… и только притворяешься?       — Глупый, — делаю глоток обжигающе-ледяного пойла, которое во рту превращается в мятный огненный шар. — По голосу, конечно. По одежде и по фигуре. Неужели так сложно было догадаться.       Дэни замолкает и смотрит на меня потрясенно. При всей своей сообразительности в некоторых вещах он еще совсем ребенок, хотя перешел в категорию взрослых, полноправных граждан Города два года назад.       — Мог бы и догадаться, — бурчит под нос и протягивает обернувшемуся на зов бармену руку, обнажая запястье с полоской кредитной линии на смуглой коже. — Мне то же, что и ему.       Бармен кивает, получая подтверждение о совершеннолетии и кредитоспособности, щелкает уже знакомым выключателем.       — Я соскучился, — слышу тихий голос, но никак не реагирую на столь явную провокацию.       Он говорит это каждый раз, как мы встречаемся. А если учесть, что все эти встречи происходят по его инициативе, часто в противовес моим желаниям, то стоит только восхититься такой настойчивостью.       — Слышишь? — в звонком голосе слышу отзвук подступающих слез, но слезы — слабость, которую он не может себе позволить. Так же как и он сам — моя слабость, от которой каждый раз дергается сердце. — Я соскучился. Правда.       — Не могу не верить, — отворачиваюсь, стараясь не смотреть на глубокую складку между сдвинутыми полосками бровей. — Но ты же знаешь, что…       — Знаю, — обтянутые тесной курткой плечи упрямо передергиваются. — Можно спросить?       — Можно, — киваю. — Но не уверен, что смогу дать ответ.       — Я когда-нибудь стану подходящим для тебя?       Не станешь.       — Мне нужно отвечать? — задаю такой же вопрос, на который ответ вовсе не нужен.       — Хотелось бы.       Иногда, в редких случаях, которые могу пересчитать по пальцам, я «вижу» человека таким, какой он есть на самом деле. С тонким профилем правильных черт лица, с ровными дугами бровей, с длинными ресницами, прикрывающими плавающий взгляд черных, чернее тьмы в коллекторах, глаз. С прикушенной белыми резцами губой, со следами стекающих струек пота по порозовевшей коже. Лицо, которое хочется забыть, но никак не получается.       — Иди домой, Дэни, — повторяюсь, словно заезженная пластинка, в полной уверенности, что меня все равно не послушают.       Один раз я уже ошибся, привязавшись слишком сильно. Так сильно, что потребовалось много времени, чтобы вырвать из себя эту привязанность. И чуть не попался во второй раз. Больше не хочу никаких волнений или переживаний. Хочу жить в тишине и спокойствии, не отвлекаясь на текущие мимо людские потоки, не вмешиваясь в ту грязь, что творится вокруг. Не узнавая лиц, которые не стоило бы забывать.       Стоит только выйти наружу, как реальность сразу же напоминает о себе. А может я всего лишь не слишком убедительно обманываюсь, пытаясь скрыться от действительности за чужими спинами в псевдоспокойствии дешевого питейного заведения.       — Рождественские скидки! Только сейчас и только для вас! — подлетевший почти вплотную шарик рекламного дрона на мгновение ослепляет, оставляя на сетчатке пестрое изображение очередного непонятного гаджета. — Купите два, и получите третий в подарок! «Хенрикс Лимитед» думает о вас каждую сек…       Отступаю назад, прикрывая лицо рукавом, но автомат-регулятор уже выполнил свои обязанности. Короткая, беззвучная на фоне таких же выкриков, вспышка — и блестящие осколки падают мне под ноги. Редкий случай, когда регулятор среагировал на превышение разрешенного рекламного расстояния так быстро. Обычно корпорации платят отделениям полиции, чтобы те программировали свои игрушки на намного меньший радиус реакции.       Хочется сказать спасибо, но регулятор — всего лишь бездушная кукла, игрушка, живущая своей жизнью и по своим законам, подчиняющаяся только небольшой, заложенной создателями, программе. Никакого сравнения с человеком. Хотя, в последнее время эта грань все больше стирается — люди настолько бездумно пытаются себя переделать, что порой сомневаешься в их адекватности.       Еще одна яркая вспышка красок, но уже совсем по другому поводу, привлекает к себе внимание. Трое молодых людей непонятно какого пола удивленно и как-то жадно оглядываются вокруг, нервно прижимая к бокам страховочные стеки. Словно среди спешащих мимо прохожих или даже зевак найдется идиот, который захочет получить разряд в несколько мегавольт чисто в целях профилактики. То ли отбившаяся экскурсионная группа из другого города, то ли «дикари», решившие спуститься со своих райских высот на самое дно и посмотреть, как живет «простой люд». Слишком чистенькие на фоне обшарпанных стен, мерцающих пленками растяжек вездесущей рекламы. Слишком неместные. Словно невинные ангелы, только без крыльев и нимбов над гладко выбритыми головами.       — Совсем охренели, — знакомый голос за спиной заставляет опустить руку и обернуться. — Уроды! Кровососы, сидящие на наших шеях и тянущие соки из наших тел!       — И тебе здравия, — улыбаюсь, и тут же прячу эту улыбку от мужчины в красно-белом халате и со сбившейся набок грязной псевдобородой.       По идее, борода должна была сделать из него старца, добродушного и улыбчивого, издающего набившее оскомину «хо-хо» и раздающего из бездонного мешка никому не нужные мелочи. Но клочковатая масса, напоминающая оседающую на стоке раковины пену для бритья, обрамляя покрасневшее от гнева лицо, только усиливает общую запущенность и какую-то усталость мужчины.       — Чего лыбишься? — тот отхаркивается и плюет в сторону чужаков уже по-настоящему.       — Хороший сегодня денек, правда?       — И чего в нем хорошего? — поправив бороду, мужчина хмурится и смотрит уже на меня. — Совсем умом тронулся?       — Это еще почему?       — Как тебя ни встречу, вечно ты улыбаешься, — ворчит тот уже не так раздраженно. — Совсем как придурочный. Или у тебя схемы коротит? Так давно бы ко мне заглянул, я бы покопался за небольшую плату…       — Ничего у меня не коротит, — снова улыбаюсь. — Просто хорошее настроение. Чего и тебе желаю!       Отворачиваюсь и делаю шаг в сторону, едва не сталкиваясь с разряженной девицей, затянутой с головы до голенищ длинных сапог в сияющий гладкий латекс. Скорость реакции у нее не хуже регулятора, а пронизывающий взгляд в разрезах маски даст сто очков вперед любому сканеру. Но увиденное ей явно не нравится и она топает дальше.       Наверное, нужно было остаться и поговорить, вспомнить былые времена и совместную работу, в какой-то мере ненужную и бестолковую. Но после трех порций коктейля и горячего выдоха Дэни мне совсем не хочется этого делать. Как и отвечать на глупые вопросы, почему делаю вид, что не замечаю при случайных встречах.       Новенькие андроиды в виде сказочных эльфов, выряженные в зеленые костюмчики, потряхивают пустыми жестянками и звонкими голосами напевают набившую оскомину песню. Они будут вопить до самого Рождества, которое давным-давно стало лишь цифрой в календаре. И эта дурацкая песня еще долго будет преследовать меня, заставляя просыпаться по ночам в холодном поту и с трясущимися руками. Песня, которая не изгоняется ничем и во всех случаях побивает дьявола, не прилагая к этому никаких усилий.       Песня, которая куда старше самого Города и всех его жителей.       Город снаружи никогда не замолкает. Тем более в канун Рождества, когда не спят даже ленивые — заработать пару тысяч кредитов можно буквально за полчаса.       Время, когда можно купить и продать все, что захочешь.       Встаю и тут же запинаюсь за брошенные у кровати штаны, попадая пальцами в один из карманов. Прикусываю язык и едва успеваю сдержать готовое вырваться ругательство. Оборачиваюсь и вглядываюсь в изгибы смуглого под тусклым светом ночника тела. На самом деле оно гораздо светлее, чем то, другое, но и этого хватает, чтобы в груди дернулось и заныло.       Крупная рыжевато-коричневая родинка под левой лопаткой уверяет меня, что я ошибся, и мне снова показалось, но от этого не легче. Чертыхаясь уже вслух, топаю в ванную комнату, по дороге нажимая на кнопку допотопной кофеварки. Она такая старая, что уже не подлежит ремонту — запасных частей для подобного раритета не выпускают лет двадцать. А во время работы звуком напоминает несущийся над головой скоростной монорельс с верхних ярусов. Но при этом каким-то чудом умудряется варить просто отличный кофе, какой в Городе с фонарем не сыщешь.       Лукавлю в очередной раз. Я знаю, почему она никак не может сломаться, как и все остальное в моей квартире. И это знание отнюдь не доставляет мне радости.       Стою под горячими тугими струями дольше, чем положено, наплевав на суточный лимит. Если захочу, могу мокнуть хоть целые сутки, но я не хочу. Много лет назад дав себе обещание придерживаться определенных правил, не собираюсь их нарушать. Поэтому выключаю воду и возвращаюсь в комнату, даже не удивляясь, увидев сидящего за столом парня.       — Доброе утро, — здороваюсь, испытывая дискомфорт — в моей берлоге редко кто бывает, и потому любой посторонний кажется слишком чужеродным, особенно так рано утром.       — Доброе, — Дэни широко и сладко зевает и трет сонные глаза. Совсем еще ребенок. — Твой грохочущий монстр меня разбудил.       — Извини, — сажусь напротив и беру придвинутую ко мне кружку.       Эта забота умиляет, вызывая новый отклик воспоминаний, и я нехотя заталкиваю их поглубже. Расклеиваться на виду у мальчишки не стоит, хватит и того, что я не выгнал его вчера, когда он побитым щенком терся под моими дверями, упрашивая впустить. А еще мне немного стыдно, за то, что не смог сдержаться — рот у Дэни выглядит немного распухшим, кажется, я слишком перестарался с поцелуями. Но в целом его сонная мордашка вполне счастлива, и потому запихиваю стыд в ту же бездонную дыру, что и воспоминания.       Он сам этого хотел, иначе бы не пришел и не унижался, выпрашивая то, что я не хотел ему давать, игнорируя мои призывы к здравому смыслу и не менее здравые доводы. И подобная настойчивость достойна уважения, только…       — Ничего, — Дэни кивает и тянет горячий, исходящий паром, кофе, смешно наморщив нос и становясь по-домашнему уютным. — Это того стоит. Просто потрясающий кофе.       Открываю рот, чтобы сказать ему очередную гадость, но не могу выдавить ни слова. Сегодня ведь день, когда может случиться чудо. И то, что я позволил остаться, для него уже чудо. Если бы остальные довольствовались таким же малым, жизнь была бы куда проще.       Жаль, что я не могу пожелать себе того же.       — Ник, — Дэни отставляет кружку и смотрит на меня так, что на мгновение забываю о том, как дышать. — Я понимаю, что сейчас не время и не место, но… Я не хочу уходить.       Смотрю на его пальцы, потому что вместо лица — бесцветная серая маска, на которой не зацепиться взгляду. А вот его руки я хорошо знаю — с длинными пальцами, с коротко стрижеными ногтями, розовыми, с белыми полумесяцами лунок, с морщинками на суставных сгибах, с тонкими лучиками шрамов на шершавых ладонях. Я знаю их куда лучше собственных и это меня пугает.       — Я знаю, что у тебя никого нет и ты живешь один…       — У меня есть ты, — выдавливаю через силу, пытаясь придать голосу шутливый оттенок. Получается более чем правдоподобно, потому что Дэни краснеет и морщится.       — Вот поэтому и говорю, — он справляется быстрее, чем я думал. — Почему бы нам не попробовать? Только не говори, что ты старше и прочую подобную чушь. Разница в возрасте еще не показатель, и ты еще раз подтвердил это сегодня ночью. Черт, говорю как дебильный информатор…       Перестаю его слушать.       Подобные речи мне знакомы, хотя я всегда старался не доводить до такой ситуации. Всегда держал свои симпатии на расстоянии, понимая, что так будет проще обоим, даже если противоположная сторона была категорически не согласна.       — …заберу свои вещи, — Дэни кивает, словно ставит точку, и смотрит на меня.       — Так тебе что, негде жить? — морщу лоб, ухватывая пропущенные мимо сознания слова и выстраивая их в логическую цепочку.       — Можно сказать и так, — Дэни пожимает плечами и царапает красное пятнышко на голом плече, в котором я узнаю отпечаток моих зубов.       Твою ж мать.       — Я могу заплатить за твою квартиру…       — Ты издеваешься? — в его голосе звучит обида, а я понимаю, что меня это задевает, вызывая новый приступ стыда.       Не знаю, что он пытается выгадать из этой ситуации, но хуже не будет, если он действительно поживет какое-то время у меня. Тем более что я смогу присмотреть за ним и вмешаться, если он попытается всунуть свою голову в очередные проблемы.        — Ладно, — киваю, видя удивление на его лице. Видимо, он ожидал от меня очередной отповеди, а не такого быстрого согласия. — При условии, что принесешь свои вещи сегодня же. И при условии, что сегодня ты не работаешь. Вообще. Не имею ни малейшего желания рыскать по всему городу в поисках твоей тощей задницы, вытаскивая из неприятностей. Согласен?       Разве можно доверять глупым мальчишкам, продающим свое тело каждому, кто найдет нужную сумму? У которых ветер в заднице, а в голове только счетчик нулей после единицы. Которые меняют свои мнения по пять раз на дню, и желания которых зависят от размера банковского счета очередного клиента?       Блядь.       — Повторите, пожалуйста, — киваю бармену, точной копии предыдущего. Те же острые локти и хвост длинных волос.       Не знаю, что они добавляют в эту дрянь, но после шестой порции мое нынешнее рождество просто обязано быть волшебным.       — Спасибо, — благодарю скорее по привычке.       На самом деле мне давно на все наплевать. Любое мое действие — это бесконечная череда повторений, словно лента Мебиуса. Сколько ни пытайся, на ту сторону не попасть никогда. А когда изо дня в день делаешь одно и то же, то в конце концов перестаешь чему-то удивляться. Потому что все уже видел и все уже знаешь. И это не находит никакого отклика внутри.       Профессиональное выгорание.       — Счастливого Рождества, — получаю улыбку в ответ.       Нахуй.       Нахуй Рождество.       Нахуй работу.       Нахуй Дэни.       Слышу, как за спиной шумят — новые посетители не торопятся занимать свободные места у стойки или в глубине небольшого зала. Конечно, тут не самое комфортабельное заведение, и местные богатеи заглядывают сюда только ради острых ощущений примерно раз в полгода, а то и реже. Но и не самое плохое место — недалеко от центрального парка, все в шаговой доступности. А если выйти на улицу, то можно увидеть распускающиеся над куполами высоток фейерверки и услышать бой часов на главной башне.       Те, кто работают неподалеку, платят владельцу бара неплохие комиссионные, так как примерно семьдесят процентов земли вокруг принадлежит именно ему. Но и клиенты тут куда богаче, чем на параллельной Двенадцатой. Знаю, потому что раньше сам таскался неподалеку с жестянкой для подаяний.       И в то же время здесь не так уж и хорошо, хотя бы потому, что порою можно наткнуться на удивительные и неожиданные находки, о которых даже не додумаешься. Одну из которых, например, придется отнести в городской приют.       Оборачиваюсь и смотрю на ввалившихся парней.       Шлюхи.       Молодые, порозовевшие с мороза, едва ли старше Дэни.       Смеющиеся, живущие одним моментом.       Радующиеся полоске на запястье — клейму, уравнявшему со всеми остальными хотя бы внешне.       Готовые любить и быть верными на столько, на сколько хватит кредитов у заинтересованного лица.       Блядь.       Ловлю на себе завлекающие взгляды и отворачиваюсь. Больше я на эти грабли не наступаю, хватит.       Еще одно обещание, которое сам же и нарушил.       — Эй, привет! — меня игриво толкают в плечо.       Еще одна безликая маска с мертвыми глазами.       — Хочешь приятно провести время?       Не отвечаю. Не маленький, сам должен догадаться.       — Угостишь меня?       — Если угощу — обещаешь отстать? — делаю знак бармену. Не потому, что готов выполнить чужое желание, а просто в моем бокале снова пусто.       — Что так?       — Выбирай.       Бармен терпеливо ждет, и парень согласно кивает, скорчив недовольную гримасу.       — Все, что пожелает молодой человек, — оплачиваю самый дорогой напиток, не моргнув глазом, и вижу, как мой визави досадливо прикусывает губу.       Не жалей, глупый, ты совсем не продешевил.       Поверь, со мной вообще без вариантов.       Отворачиваюсь, тут же про него забывая. Разглядываю яркий экран голо напротив, на котором пестрые вспышки картинок сливаются в хаотичное сплошное пятно. Реклама, заставки новостей, анонсы передач, праздничные вопли, что давно навязли в зубах. И никаких регуляторов — владелец бара платит бешеные суммы за возможность вливать в человеческие головы все это дерьмо.       — Эй, — меня снова трогают за плечо. — Слушай, я…       — Отвали! — голос за спиной наполнен злобой и раздражением. — Слышишь? Ты! Придурок, отвали от моего мужика!       Оборачиваюсь, едва сдерживая сорваться с языка слова.       Надеюсь, мое лицо достаточно бесстрастно, и все самокопания так и остались внутри.       Дэни шмыгает и вытирает подобравшуюся к верхней губе струйку крови. Не обращая внимания на наливающееся синевой пятно на скуле и рассеченные верхнюю губу и бровь, в пару шагов перекрывает расстояние до стойки и сжимает кулаки. Без своей дурацкой куртки, в одной мятой футболке, со взъерошенными волосами, он похож на нахохлившегося воробья. Но злоба в серых глазах — нешуточная. Даже я не хотел бы испытать ее на себе.       — Ты ненормальный?       Любитель коктейлей сдается без боя. И я его понимаю — стоит ли идти на конфликт ради какого-то пусть и щедрого старпера?       — Еще какой, — Дэни ухмыляется и дергает меня за планку расстегнутого пальто, в котором я начинаю медленно поджариваться из-за духоты.       Не успеваю отреагировать, как он впивается мне в губы, нагло и жестко, полностью повторяя меня этой ночью. Проталкивает язык, игнорируя мой возмущенный вопль, который превращается в стон.       Блядь. И еще раз блядь.       Чувствую, как холодные, словно лед, руки протискиваются мне под свитер, гладят живот и сцепляются на спине в плотный замок. Который мне с трудом удается разомкнуть.       — Ничего не хочешь объяснить? — смотрю в сердитое лицо, покрытое мелкими царапинами.       Мне и объяснять ничего не надо, я и так все знаю. Знаю много лет, все время, пока полудохлый птенец превращается из гадкого утенка в роскошного лебедя. И которого я сам каждый раз вываливаю в дерьме, очерняя белоснежные перья.       — Я немного задержался, — Дэни усмехается и тут же ойкает, словно только сейчас вспомнив про губы. Шмыгает и виновато моргает. — Немного с Кентом поругались.       — Это он тебя так? — чувствую, как внутри поднимается нехорошее. Вся чернота, что скопилась внутри за много лет, булькает под неплотно прикрытой крышкой, грозя вывалиться наружу.       — Ну, ему тоже досталось, — Дэни безмятежно улыбается, словно это не его избил собственный сутенер. — И даже очень! Только…       Он тут же смурнеет, гася полыхающий огонь ресницами.       — Я совсем без ничего, — тяжелые и все еще холодные руки ложатся мне на бедра, скребут пальцами швы на джинсах. — Пришлось все оставить. Вообще все, понимаешь?       Конечно, я понимаю.       Это было очень давно, но я помню до сих пор. И вот теперь опять…       — Ты ведь еще не передумал? — Дэни заглядывает мне в лицо, хмурится, облизывая израненную губу. — Ник?       Замечаю вдруг, что над левой бровью у него такая же родинка, что и на спине, только маленькая и аккуратная. И что сами брови идеальной формы от природы, без всяких пинцетов и подобных ухищрений.       — Не думаю, что здесь подходящее место для подобных разговоров, — ворчу, чтобы скрыть смущение и неловкость. На нас и так все пялятся, не хватало, чтобы кто-нибудь ретивый вызвал полицию.       — А где подходящее?       Смотрю на него и облизываю внезапно пересохшие губы.       Блядь.       Стягиваю пальто и набрасываю на его плечи.       — Пойдем.       Беру за руку и тяну за собой, как маленького, и наконец он не протестует и не вырывается.       — Счастливого Рождества! — дурацкий колокольчик тычется мне в лицо, а я задерживаю дыхание от бьющего в нос перегара.       — Тьфу, блядь, — ругаюсь, а Дэни смеется, неожиданно звонко, не хуже этого ебучего колокольчика. — Колас, ты совсем ебанулся?       — А похоже? — клочковатая борода оттягивается, открывая на мгновение растянутые в усмешке губы.       — Очень, — киваю. Притягиваю Дэни к себе, обнимая за талию, утыкаюсь носом в вихрастую макушку, вдыхаяя запах крови и сладкий — самого Дэни. Смотрю на выжидательно замершего Коласа. — Твоя работа?       — Тю-у, — тот наигранно и фальшиво свистит. — С чего бы? Разве мы друзья?       — С того, — хочу разозлиться, но не могу.       Да, друзьями нас точно не назовешь. С большой натяжкой — коллегами, потому что в отличие от остальных я никогда не отличался дружелюбием. Как, впрочем, и сам Колас. Смотрю на жалкую пародию из прошлого, такого далекого, что кажется страшным сном. А ведь раньше он был совсем другим — веселым, смешливым и не таким тощим. Румяным, громогласным и упитанным — точной своей копией со слащавой рождественской открытки.       Мы все были такими, каждый из нас, в каждом мелком городишке, мегаполисе или деревушке.       — Ник, холодно, — Дэни ежится и жмется ко мне сильнее.       Кажется, теперь я знаю, чье заветное желание исполнил этой ночью.       — Не благодари, Николас, — Колас хрипло смеется, словно каркающий ворон, и встряхивает колокольчиком перед носом у опешившего прохожего. — У меня было одно личное в запасе.       А еще знаю, кто исполнил мое.