Jingle bells

      — Счастливого Рождества! — лезу очередному придурку почти в лицо.       Трясу колокольчиком, изображая бурную деятельность.       Тупая работа, вот правда. Всего-то полтора, максимум два месяца в год. Да еще и без щедрой оплаты. То есть вообще без оплаты. А я на нее не подписывался, между прочим. Вот вообще.       — Пшел вон, — рычу на зависшего неподалеку рекламного дрона. Совсем обнаглели, сволочи, никакой личной жизни.       Дрон покачивается, отбрасывает зеркальной оболочкой яркий отблеск от рекламных растяжек. Словно допотопный диско-шар под потолком в душном, забитом потными телами, клубе. Где звук становится осязаемым, пронизывающим тело, вибрирующим в костях, пригвождающим ступни к липкому, выпачканному хуй знает чем полу.       — Счастливого Рождества!       Блядь.       Через большое окно бара видны почти все его посетители. Мерзкая, отвратительная масса слитых воедино фигур, среди которых факелом выделяется одна. Снова приперся — сидеть, тянуть странное пойло, смотреть в никуда, не различая перед собой мелькающих лиц.       Бесит, сука.       Вот же бесит!       Могу даже сказать, почему. Но не хочу копаться. Потому что тогда придется нырять с головой во все дерьмо, которого у каждого из нас выше любой высотки в этом проклятом Городе. Нянчиться со своими скелетами никто не собирается, поэтому их просто складируют в дальнем уголке души, где они перегнивают в черную липку массу.       Мари говорит, что я слишком брюзглив и нетерпим, но это не так. Просто когда живешь так долго, любые ценности становятся фальшивыми, как сусальное золото. А ведь в сравнении с Николасом я просто мальчишка. Он один из тех, едва ли не первых, Клаусов. Древних, как сами исчезнувшие боги. Ошибка мироздания или насмешка богов, никто не знает. В одном уверен точно — к моим желаниям он не причастен, иначе бы мы не сохраняли этот уродливый и странный нейтралитет, состоящий из взаимной неприязни и раздражения.       Трясу жестянкой для подаяния, даже не надеясь на людскую щедрость. Те времена, когда уверенность в прощении грехов оценивалась мелкой монеткой давно прошли. Никто не верит в чудеса, хотя они все-таки случаются — реже с каждым днем, но случаются. Вон, одно из них торопится, не обращая внимания на распахнутую в такой мороз куртку. Ныряет в душное нутро бара, проталкивается к одинокой в толпе фигуре, что-то говорит и смеется.       Бесит, сука.       Бесит эта слепая самоуверенность в собственной исключительности.       Вместо того, чтобы впустить в себя то тепло, что едва ли наскребется во всем гребаном сити на одно чудо, отталкивает собственное счастье. Не видит, как смятые и изломанные крылья очищаются, выпрямляясь и наполняясь свечением, которое слепит глаза.       Блядски упрямый идиот.       Узнать бы, кто исполнил твое желание…       — Я дома!       Говорю в пустоту, хотя прекрасно знаю — мне никто не ответит.       Мерзкий ужин — холодный стейк из гриль-бара и дешевое пиво в бумажном пакете.       Голо у меня нет, как и у любого из нас. Все эти средства коммуникации нам попросту не нужны. Мы и так знаем, кто, где, что. Страшное знание, от которого нельзя избавиться. Николасу не удалось, а после него никто и пробовать не рискнул. Даже при том, что поначалу сама идея кажется восхитительной — что может быть лучше, чем способность не узнавать и не запоминать лиц? Долгожданное избавление от тонны информации, копящейся в глубинах памяти.       Николас — белая ворона, старое выражение, которое вряд ли известно ныне живущим. Нынешняя молодежь вообще редко задумывается над подобными вещами. Их просьбы такие примитивные, что исполняются с отвращением от банальности. Секс, деньги, власть, известность. Новый бесполезный гаджет, новый ярус, новый имплант. Вспыхивающих белоснежными искрами слишком мало. Буквально единицы на многомиллионный город. И тот, кто сумеет исполнить это чудо, на мгновение испытывает божественное успокоение от хорошо выполненной работы.       Потягивая пиво, осторожно проверяю, где Мари. Если она узнает, а она обязательно узнает, что я ее контролирую, мы поругаемся в пух и прах. Еще на дцать с небольшим лет. А может и больше. На столько, на сколько хватит ее ярости в голубых, как зимнее небо, глазах. Небо, расчерченное черными крестами низко летящих бомбардировщиков, с впивающимся в землю и кости вибрирующим гудением…       На самом деле я ее вовсе не контролирую. Просто привычка, врожденная тяга заботиться о близких. Тех, кого приручили…       Хмыкаю и едва не давлюсь пенными остатками.       Рождение Мари — еще одно из чудес этого гребаного мира. Такое же, как у Николаса. Мы два гребаных везунчика, насмешкою судьбы столкнувшиеся в этом городе. И если я принял свое чудо, то Николас упорно не желает видеть свое даже под носом.       Не знаю, сколько она еще проживет — рождение детей у Клаусов большая редкость. Но за последние пятьдесят лет Мари почти не изменилась — молодая, улыбчивая, красивая женщина. Которая истово желает никогда не иметь детей. И чье желание никто из нас никогда не исполнит.       Бросаю пустую бутылку в угол к ее собратьям и рыгаю.       Да, я далеко не идеал и не эталон. Я не просил того, что со мной сотворили. Так что будьте добры терпеть то, что получилось.       Усмехаюсь. Этот бесполезный монолог все равно никто не слышит. Никто из тех, кому он адресован. Потому что их попросту не существует.       Может, поэтому мы с Николасом терпим друг друга — не такие мы уж и разные. Просто ему хватило смелости признать свои слабости, а мне нет.       Хотя… Является ли смелостью желание больше никого не любить? На весь оставшийся отрезок вечности?       — Веселого Рождества! — эльфы-андроиды размахивают жестянками с одинокими монетками внутри. Поспорю на миллион кредитов, что и их они закинули сами.       Конкуренты хреновы. Не удивлюсь, если еще лет через двадцать проскользнувшее от них ощущение человечности подтвердится.       Морщусь от слишком яркого, слишком явного, слишком обжигающе слепящего желания, которое едва не сбивает с ног. И испытываю новый приступ бешенства.       Придурок! Долбоеб! Сука, бесит!       Держу огненный шарик в ладонях, согреваясь, и бережно отпускаю — это не мое желание. Я просто не имею права его исполнить.       Вглядываюсь в заснеженное барное окно, намереваясь запустить туда тяжелым колокольчиком. Чтобы, блядь, очнулся. Проснулся наконец. Вылез из своего болота!       — Счастливого Рождества! — ору в зимнее небо, сыпящее колючей крупой. И по моему голосу понятно, что ничего счастливого я никому не желаю.       Если бы можно было вернуть тот момент, когда я осознал, кем являюсь на самом деле. И как принял это знание, согласившись и не подозревая о том бремени, что придется нести хренову тучу лет. Всю эту гребаную бесконечность…       По сравнению с кое с кем я вообще счастливчик. Многие из нас уже использовали все свои отпущенные возможности, зачастую на всякую ерунду. Я же потратил только одну — и как следствие меня ненавидят так, что внутри все покрыто толстой ледяной коркой защиты. Хотя я всего лишь хотел…       Бесит.       Провожаю обе фигуры долгим взглядом.       Тонкую, теряющую невидимые другим горелые перья, и замкнутый на себе столб яростного пламени, сжигающий всех, кто приблизится слишком близко.       Блядь, да сколько же можно? Неужели он больше ничего не видит?       Канун Рождества — самый нелюбимый нами день в году.       День, когда в голове гудит набат непрекращающегося потока просьб, мольб и прочих требований расписаться и выполнить. Блядская жужжащая масса ненависти, сплетающаяся в тугой осиный кокон. Ненавижу всех и все, ненавижу себя, ненавижу…       Застываю с поднятым вверх колокольчиком, долбаным атрибутом ненавистной принадлежности к творящемуся вокруг беспределу.       Больше не жжет и не слепит.       Больше не пульсирует в ушах с требованием обратить на себя внимание.       Благословенная тишина в мирно падающих снаружи хлопьях снега.       Да неужели, сука.       Отвожу взгляд от своего помятого и потасканного отражения, натягиваю заебавший вконец мешковатый костюм, вонючий, заскорузлый от пота, который висит на мне грязной тряпкой. Приделываю искусственную бороду, хотя когда-то моя собственная была ничем не хуже. Ищу взглядом остатки алкоголя, но натыкаюсь на гору покрытых пылью бутылок в углу.       Счастливого Рождества, блядь.       Непонятное опустошение, на дне которого дрожит привычная горошина невыполненной просьбы отпустить, бесит не хуже уже привычной ярости. Да ладно… И это всегда происходит таким образом?       Тупой вопрос, на который известен ответ.       Да, так и происходит.       Напоминает звенящую тишину после бомбардировки. Когда не слышен треск полуразрушенных зданий, или щелчки пылающих деревьев.       Надеюсь, Николас это оценит.       Хотя, кто его знает… О таких вещах не принято говорить даже между своих.       — Счастливого Рождества! — тыкаю ему в лицо, подгадывая момент.       Не могу отказать себе в удовольствии видеть, как на нем проявляется растерянность и понимание. Разродился, придурок.       — Ты совсем ебанулся? — безвредная вспышка гнева оставляет приятное тепло, и я не могу сдержать счастливой, блядь, улыбки.       Свищу, забыв, как это делается, но мне похуй.       — С чего бы? Разве мы друзья? — говорю, видя, как он начинает злиться. — Не благодари, у меня было одно в запасе.       На самом деле их было два, и одно все еще в запасе.       Все еще…       Провожаю взглядом двоих, теряющихся в рождественской суете. Ухмыляюсь, понимая, что прежний нейтралитет никуда не делся. Лишь добавилась тонкая, невидимая людскому глазу, ниточка, что связывает каждого из нас с остальными.       — Счастливого, блядь, всем Рождества! — кричу в серое небо, сыпящее снежными хлопьями.       И охуеваю, когда в руки из ниоткуда падает белая голубка. Курлычет испуганно, косится серым глазом, но послушно ждет, пока я отвяжу от лапки скрученную бумажку.       Это что блядь за новости такие?       Узнаю почерк Мари по первой букве — выведенной дрожащей рукой, словно она только-только научилась писать.       «Спасибо».       Да на здоровье.       Теперь я такой же, как и остальные — никаких надежд, никаких желаний, профаканных на всякую ерунду.       Кроме одного.       Счастливого Рождества мне, блядь.