Ночь

      Анна смеётся, до слёз, до хрипов в горле и кашля. Гавриил встревоженно смотрит на неё, не решаясь спросить, что случилось? Может, он что-то сделал?       — Ты… в порядке?       Она садится, переводя дыхания. Слезинки блестят в глазах.       — Ты правда меня не узнал? — удивляется и выглядит так, словно разрыдается. Гавриил недоуменно мотает головой. — Повелитель мух, Анна-калека, Анна-дурнушка, — перечисляет. — Не узнал?       К горлу поступает тошнотворный ком, и Гавриил отворачивается под смешок Анны.       Они учились вместе в старшей школе. Спортсмен отличник и девчонка с вечными струпьями на лице. Когда она волновалась, она расчёсывала струпья и те начинали кровоточить. Анна была типичным изгоем-замарашкой, много пропускала, но каким-то образом умудрялась сдавать на «хорошо» и «отлично», а единственным способом общения с одноклассниками было молчание или грубость, за которую ей могло и прилететь. Впрочем, били её редко из страха заразиться, хотя, чем она болела, никто толком и не знал. Гавриил её не трогал. Не испытывал особого отвращения к ней и на самом деле не желал ей сгореть на костре, но тянулся за всеми остальными, не желая стать кем-то подобным Анне. И врождённый у каждого хищника инстинкт «подчиняйся сильному, угнетай слабого» срабатывал безотказно.       — Выглядишь так, словно тебя сейчас стошнит, — припечатывает девушка. Она шуршит простынями, скрипит кроватью, наверное, вставая, но Гавриил не смотрит. Щёки и уши горят. — Теперь я не кажусь тебе красивой?       Конечно, она замечает его стыд, но воспринимает по-своему. Гавриил трёт переносицу. Сердце его громко колотится под самой кожей.       — Ты красивая, — возражает. — И всегда была.       У него не хватает смелости, чтобы посмотреть на Анну и увидеть её удивлённо поднятые брови и округлившиеся огромные глаза. Он же чувствует себя униженным, униженным справедливо, но легче от этого не становится. Зачем она это сделала? Он и так уже давно понял, насколько был не прав, поддаваясь стадному чувству, позволяя другими руководить собой, так зачем же сейчас она вдавливает пальцы в рану? Но Гавриил не хочет злиться на неё, не считает, что имеет на это право. Ему хочется просто уйти и забыть об этом навсегда, и он идёт за штанами и спешно натягивает их, только Анна подходит почти вплотную, смотрит снизу вверх. Её блузка не застёгнута, и Гавриил видит алеющие засосы на ключицах.       — Зачем ты это говоришь? — в голосе клокочет злость.       — Потому что это правда.       Гавриил отворачивается, тянется за рубашкой, но Анна выхватывает вещь из рук и отходит, заставляя посмотреть на себя. По её лицу расплывается гневный румянец и глаза всё ещё лихорадочно блестят.       — Это ложь. Ты всегда лгал.       Гавриил делает шаг вперёд, протягивая руку; Анна делает шаг назад, по-детски пряча рубашку за спиной. Гавриил невольно вспоминает, как когда-то в школе она стащила его пенал и, точно также, пряча его спиной и вжимаясь в угол, спрашивала, срываясь на крик, почему он говорит ей столько мерзких вещей. Гавриил сказал, что она сама мерзкая.       Тогда в её глазах стоял страх и слёзы, сейчас — гнев и неуёмное возмущение. Наверное, она хочет ударить Гавриила, потому что солгал он тогда, не сейчас. Но Анна об этом не знает, не знала, хотя должна была.       — Значит, если я скажу, что был в тебя влюблён, ты мне не поверишь? — против воли на лицо лезет кривая улыбка. — Что неловко топтался под дверью родительской спальни, чтобы рассказать им, а меня встретили фразой «Хорошо, что ты не общаешься со всяким сбродом. Анна Баал не твоя компания, дорогой»?       — Сынок боялся разочаровать мамочку?       — Представляешь, — он усмехается, но у Анны лицо напоминает лицо человека на смертном одре — серое и не выражающее абсолютно ничего, и весь запал растворяется. — Мне жаль. Мне стыдно за своё поведение. Прости меня.       — Я давно. Трудно злиться на того, кого любишь, — Анна возвращает рубашку. Она идёт к двери, на ходу застёгивая блузу, обувается и поднимает с пола пальто. — Но это не проходит бесследно… — смотрит Гавриилу в глаза. — И чувства истлевают.       Анна улыбается, как улыбалась в первый день в школе, но вместо надежды — сожаление, и уходит, тихо притворяя дверь.