Ночь

      Они были молоды, пьяны и совершенно безнадёжны. Старосты параллельных классов, те, про которых говорят, что они уже триста лет в браке, а они слишком поглощены игрой на нервах друг друга, чтобы отрицать.       Как оказываются в объятиях, крепко целуясь, — уже не помнят. То ли сталкиваются, то ли кто-то просит — на спор, то ли просто любопытство вместе с алкогольным туманом становится сильнее разума, но вечер заканчивается сдавленными стонами в комнате Гавриила.       Вельзевул случившееся не осознаёт — и проще совсем не думать, чем поверить. Она смотрит на Гавриила, смотрит ему в глаза, тёмные и мутные, похожие на гневные, но его лицо расслабленно и зрачок движется спокойно, высматривая что-то на её лице. На секунду Вельзевул представляет, что можно было бы встречаться с ним, и тут же гонит мысль подальше: он напыщенный зануда, помешанный на правилах и порядке, скучный и узколобый, и их мнения не совпадали никогда ни по какому поводу…       Вельзевул склоняется ниже и целует глубоко нежно, и они забываются на следующий час. Потом сидят на смятой кровати полуобнажённые, пьют домашний кагор и болтают обо всём на свете, словно умеют нормально говорить друг с другом. Делятся личным — оказывается, хорошо знакомым, вспоминают упущенные подробности и дополняют слухи. Жалуются на провальные попытки в отношениях и пьяно смеются.       — Если нам будет сорок, и мы будем всё ещё одиноки, мы должны пожениться, — говорит Гавриил, плохо соображая, что имеет в виду.       На выпускной они пошли вместе, пусть и как организаторы, а сейчас их так легко можно назвать закадычными друзьями.       — Я не буду ждать до сорока, тогда мне уже на хрен никто не сдался, а тем более ты.       Вельзевул допивает кагор и сворачивается клубочком. Её голова как-то очень хитро оказывается у него на коленях.       — Тогда тридцать два — тебе подойдёт?       — Почему тридцать два?       Гавриил зачем-то планирует в голове свою жизнь. Колледж, работа, успешная карьера и семья…       — Тридцать — рубикон, и ещё два года на раздумья.       Вельзевул сдавленно хохочет, соглашаясь. И их совсем не волнует, что последний семестр перед выпуском они клялись поудалять номера друг друга, клялись разъехаться на разные концы света и забыть имена…       Чёрт знает, почему этого не происходит. Почему продолжаются сталкиваться время от времени, не теряясь, не пропадая на совсем, словно надеются, что странный уговор окажется выполнен. Случайные встречи на улице, общие знакомые, встреча выпускников — и огромный Лондон оказывается маленьким для двух людей.       Гавриил заканчивает финансовый и открывает строительную фирму, Вельзевул учится на ресторатора, чтобы основав сеть заведений, работать в одном из них шеф-поваром. Спустя двенадцать лет и пару месяцев они становятся хорошими знакомыми, вспоминая друг о друге изредка, когда схлынет напор рабочих дел. Пересекаются косвенно, через менеджера, что следит за строительством ресторана в Нью-Йорке, через слишком любопытного страхового агента и соседку-сплетницу, которая уже давно не соседка, но всё присылает открытки на Рождество.       Гавриил задумчиво вертит в руках телефон, ожидая, когда Вельзевул закончит смену — чтобы поздравить её с грядущим дебютом в Америке. Лично не виделись уже года три-четыре, и вроде бы он знает, что она по-прежнему не отращивает волосы ниже плеч и ненавидит платья, что, как мечтала, завела чёрную кошку по кличке Муха и, прямо сейчас, совершенно одна. Но хотелось бы знать больше, ближе. Он смотрит на так и не сменённую фотографию восемнадцатилетней Вельзевул и гадает, помнит ли она об их уговоре. Осталось ещё два года, он одинок тоже и даже не планирует заводить с кем-то отношений. Было несколько скоротечных романов, жарких объятий и даже одно обещание, так и невыполненное, было время, когда он забывал о существовании такого странного имени. А теперь он, кажется, просто ждёт.       Она улыбается и язвит будто бы лишь по привычке, смотрит — странным образом — сверху вниз и ни словом не касается темы личной жизни.

***

      Празднование тридцать второго дня рождения проходит в узком кругу друзей и любимой кошки — ничего нового за последние лет пять, кроме цифры на торте и клубящегося на дне желудка волнения. Вельзевул различает в нём предвкушение и лёгкий страх. Гавриилу исполнилось тридцать два четыре месяца назад, морозным февралём, когда она получила отчёты об окончании строительства. Он в своей сфере — лучший, как обычно, всё ещё не снимает по-идиотски самодовольную улыбку и наконец оправдано может сыпать канцеляризмами. Вельзевул почти неловко, что в телефоне он записан как «Говнокрыл», но выражение его лица на такое прозвище поднимает в груди тепло ностальгии.       Она, отчего-то смутившись, так и не поздравила его с днём рождения, и, наверное, по честному, не получила ничего в ответ. Последняя встреча полнилась неловким напряжением и слишком ощутимой недосказанностью, такой непривычной, когда они привыкли ругаться друг с другом в лицо. С остальными парнями так не прокатывало, и каждое знакомство, не ставшее чем то большим, отзывалось внутри почти злорадным удовлетворением, какое бывает в конце сложной задачи с долгим решением. Кажется, никогда она не думала так долго.       Вельзевул ждёт ещё две недели для приличия и в обречённой надежде, что ей не придётся снова брать всю ответственность на себя. Она звонит субботним утром и, только вслушиваясь в тягучие гудки, понимает, как чертовски странно это будет выглядеть. Но в трубке раздаётся радостное:       — Здравствуй!       Звук его голоса окончательно сбивает с мысли, заражая вежливостью, и Вельзевул действует по наитию, надеясь всё-таки избежать долгих пауз и неловкого молчания.       — С прошедшим тридцати-двух-летием, говнокрыл, — начинает, не скрывая в голосе улыбку.       — Благодарю. И тебя с прошедшим днём рождения, — отзывается почти с довольством. Ненадолго воцаряется шелестящая тишина, в которой Вельзевул слышит сигналы машин. — Ты всё ещё одна?       Подобной несдержанности она от него не ожидала.       — Как и ты?       — Вероятно.       Ей хочется, чтобы он выпалил, что они вовсе не обязаны следовать своему уговору. Это же такая глупость. Но они молчат снова — дольше — и сердце бьётся оглушительно громко.       Гавриил спрашивает неожиданно — опять:       — Ты сейчас в Лондоне? — конечно, где бы ей ещё быть? — Предлагаю встретиться за чашкой кофе и всё обсудить.       Видеть его сейчас всё равно слишком странно — хуже, чем два года назад. Признавать, что на самом деле была влюблена — слишком поздно. Даже если на секунду представить, что они выполнят дурацкий договор, то ничего не выйдет. Они ведь давно уже не враги, не друзья, совсем другие люди, почти что незнакомцы, знающие то, что известно всему миру. Это кажется ошибкой.       Но всё так же хочется закатить глаза от вида его улыбки, хочется стукнуть по голове за излишнюю манерность, хочется обнять крепко от того, каким он кажется знакомым. Во всяком случае, они же не обязаны жениться и не обязаны делать это прямо сейчас.       Когда разговор о погоде и блиц-опрос последних новостей заканчивается, Гавриил буравит свою чашку с американо пространным взглядом, пока Вельзевул ковыряется в куске чизкейка.       — Знаешь, — говорит он тихо, — было большой ошибкой ждать столько лет, чтобы поговорить об этом.       — О чём? — отзывается она эхом.       — О наших чувствах. Ведь они были и есть до сих пор, иначе бы ты не пришла, верно?       Вельзевул может только усмехнуться. И хочет оскалится, что всё ещё чувствует к нему что-то тошнотворное — прятаться до конца, но усмешка превращается в улыбку и взгляд падает на его губы. Она стала такой сентиментальной. Кивает, и Гавриил подаётся вперёд, но замирает, и движение смазывается неловкой неуверенностью. Он до сих пор осуждает публичные лобызания.       Вельзевул притягивает его к себе и целует больше для того, чтобы позлить, но на языке оседает долгожданное удовлетворение.