Ночь

      Гавриил бредёт через чащу, не останавливаясь, не задумываясь. Остановится — потеряет след, собьётся и сгинет в этих дебрях, не увидев больше света божьего. Эта мысль заставляет его тяжело вздохнуть и крепче сжать нож в руке: не вера в Христа его сейчас ведёт, указывает дорогу меж расщелин, в обход топких болот и звериных нор. За сплетёнными ветвями наконец показывается огонь, и на губах Гавриила расцветает улыбка.       — Вель, — тихо шепчет, шагая вперёд с новыми силами.       Она стоит на крыльце, ждёт его и улыбается коротко, незаметно, кутается в старый потрёпанный платок.       — Дошёл-таки, — вздыхает, скрывая облегчение, и прячется в дом — придерживает дверь, приглашая Гавриила за собой.       — Куда я денусь, милая.       Он смеётся, радуясь теплу и ей, она — фыркает и мимоходом подбрасывает в печь дров, говорит медленно, пока он снимает верхнюю одежду и поклажу.       — К инквизиторам, расскажешь про ужасную ведьму, меня схватят и не станут слушать, сожгут…       Гавриил, избавившись от вещей, ловит её за плечи и наконец-то обнимает.       — Я не сдам тебя, Вель.       Он целует еë в макушку, сжимает крепче, глубоко и свободно вдыхая острый аромат трав, каким вечно пахли её волосы, одежда, кожа — словно вся она была зельем, дурманящим заклинанием, произнесённым в полнолуние, сладостно горьким видением, что преследует всю жизнь.       Гавриил не против. Вельзевул расслабляется в его руках, запрокидывает голову, ловя поцелуй губами.       — Неужели?       — Да. Неужели это ты мне до сих пор не веришь?       Гавриил не перестаёт улыбаться, но чувствует, как невидимые крылья за спиной тяжелеют, как наливается свинцом сердце. Вельзевул выкручивается из его рук, и он с разочарованным вздохом достаёт из рюкзака кулёчки с монетами и украшениями, купленные у мореплавателей диковинные фрукты — совсем немного, связки ярких перьев и кости странных животных. Он смутно понимает, как она черпает силу из этих маленьких вещиц, но вникать — слишком опасно, а он уже поступился многим.       Вельзевул же смотрит на подарки, не скрывая восхищения. Гавриил улыбается её радости, возвращая привычную лёгкость, что наполняет его здесь, наблюдает, как Вельзевул быстро раскладывает всё по полочкам, подвешивает перья, сортирует монеты и откладывает украшения, чтобы отделить камни от металла, а после переплавить. Она не суетится, мешая отвар из листьев малины и ягод морошки и шиповника, и её тёмно-зелёная юбка развивается легко и свободно, чудом не путаясь в шагах. Гавриил споласкивает руки, умывается и прикрывает глаза, дыша глубже. Потом счищает кожуру с апельсина, разламывает на дольки — а шкурки Вельзевул потом засушит.       — Тебя долго не было, — говорит, разливая напиток по кружкам и садясь. — Война не закончилась? Уже больше десятка зим минуло.       — Верно, — кивает Гавриил и рассказывает о смерти прежнего короля и волнении вокруг нового — мальчика, который тоже чуть больше десятка зим прожил; рассказывает, что справедливость может быть в опасности из-за заговора, но с Божьей помощью им удастся сохранить власть законного, достойного короля.       Вельзевул улыбается краешком губ на его слова, посмеивается про себя — Гавриил знает. Знает, что в самую тёмную ночь она будет бродить меж мёртвых, собирая их последние силы и качать головой: «Глупые, глупые люди…» Он знает, что у неё на губах заговор вместо молитвы, что плетёные амулеты из ветвей ивы и рябины над порогом вместо статуэток святых и креста, что она слушает лунный ветер и воду, говорит с духами леса, а не Богом. Боится, что они ей отвечают.       В стране война не кончается который год, а Бог молчит. Его знаки Гавриил почти перестал понимать. Но на рассвете встаёт лицом на восток, закрывает глаза и просит об искуплении греха, просит дать силы выбрать правильный путь, просит сил для победы, чтоб исполнить долг, для которого был рождён; украдкой просит мудрости, чтобы забыть дорогу к ведьминому дому, но слышит шаги Вельзевул и её тёплый, глубокий взгляд, и всякие слова теряют смысл.       Она ждёт, когда он обернётся, чтобы попрощаться. Обнимает порывисто, прижимается губами к щеке, привставая на мысочках и проводя ладонями по лопаткам. Потом отстраняется резко и достаёт что-то из притороченного к ремню мешочка.       — Возьми это, — просит и протягивает на ладошке оберег. В глаза не смотрит, не дожидается ответа — отдаёт вещицу, ещё чистую и свежую, и уходит в дом.

***

      В следующий раз он оказывается в лесу случайно, скрываясь от преследования врагов, раненый, лишённый оружия, потерявший людей в бою. Его король пал на поле брани, войско разбито и пуст родной дом. Уже не родной. С новым королём страна не будет прежней, куда не брось взгляд… Гавриил чувствует это, как слышит стук оружия о латы, топот солдат, крики, как чувствует собственное сердце и сбившиеся дыхание — липкий страх. Он забирается всё глубже в чащу, ищет знакомые деревья и тайные тропки, сжимая в руке амулет, что сплела Вельзевул.       Гавриил блуждает долгие часы, и только выйдя к реке понимает, что солнце поднялось. С языка срывается привычное «Хвала Господу», но только вряд ли Бог остался с ним. Пусть он носит имя ангела, пусть сражался за правду — служил исправно, забывая о себе, пусть молился усердно и не обходил чужую беду стороной — но в конце всего всегда шёл к ведьме, ел с её стола, спал в её кровати и знал её обнажённое тело. Шёл добровольно и даже скучал. А войско его разбито — по Божьей воле. Гавриил плутает уже не в лесу, а в собственной вере и предназначении. К вечеру он приходит в дом к Вельзевул, а она, как всегда, ждёт его на пороге, завернувшись в платок.       Она не скрывает обеспокоенного взгляда, но всё же не бросается первая, не спрашивает ни о чём. Только качает головой, провожая внутрь, смывает с одежд и тела кровь и грязь, перевязывает раны и поит горькой настойкой коры дуба. Целует мягко в лоб, подбрасывает в печь дров и садится Гавриилу за спину, расчёсывает волосы, пахнущие розмарином, сплетает их в косу. Он начинает говорить сам, про два года напряжения и тревоги, про маленькие стычки и эту, последнюю битву. Его самого наверняка будут судить как изменника — ведь не крестьянин, не рядовой…       — И что ты будешь делать?       — Я приму то, что уготовано мне Господом с честью.       Вельзевул вздыхает и проводит рукой по волосам, по плечу и спине. Он остаётся в её доме ещё на день, пока заживает не глубокая рана, собирается с духом, чтобы достойно встретить свою судьбу, выйти из леса в мир, где не осталось больше ничего его.

***

      Собирается Гавриил в предрассветных сумерках. Сейчас уходить — в последний раз — особенно тяжело, и он заставляет себя отвлекаться — замечать какое необычно голубое небо и розоватые облака, как пахнет холодным дождём и мокрой лежалой листвой, — а в доме ещё тепло и сладко. Вельзевул просыпается и сегодня, вопреки обыкновению, не спускается вниз умыться и натянуть платье, вскипятить отвар и нарезать вяленого мяса и хлеба в дрогу. Она сидит молча на кровати, и тяжёлое одеяло едва прикрывает её ноги.       — Гавриил, — тянет она тихо, и он с удивлением слышит в её голосе жалость.       Поворачивается к ней лицом и присаживается на край кровати от её странной загнанности. Она молчит ещё какое-то время, потом качает головой и обнимает Гавриила со спины, утыкается носом меж лопаток. Он накрывает её руки своими. Подносит к губам и целует.       — Что случилось, Велли?       Она цепляется за его пальцы.       — Останься, — просит шёпотом впервые. Вздыхает шумно, щекоча кожу и — Гавриил знает — закрывает глаза, думая, что он не останется. Уйдёт, чтобы сгинуть за зря, раскаяться в том, в чём не был виноват.       Вельзевул хочет сказать, что король — всего лишь человек, избранный людьми же — не Им, что какая радость может быть в вечной тяжёлой дороге и кованном железе, что новая кровь не искупит кровь старую, что Бог не вправе осуждать любовь, что будь Ему дело — давно бы явил миру чудо, стерев всё неугодное… но горло перехватывает, и она только сильнее вжимается в его спину.       — Пожалуйста.       Он уже потерял всё — зачем же терять и её?       Гавриил целует руки Вельзевул снова, отчётливее чувствуя жасмин, разворачивается, разрывая объятия и заглядывая ей в глаза — тонет в них, глубоко голубых и преданных. Он знает, как яростно они могут гореть, какими могут быть страстно тёмными. Не может не поцеловать в губы нежно, не почувствовать, как рвётся на части сердце от мысли о вечной разлуки. И только потом говорит с придыханием:       — Останусь. Примешь?       Она улыбается и кивает головой, стукаясь с ним лбами.       В это утро он не молится, но расправляет плечи, словно крылья — уже навсегда, и на груди теплеет рябиновый амулет.