Ложные ценности

Я всегда втайне боялась, что Юки и Мария — это по-настоящему один и тот же человек, а не мои туманные догадки, которые ничем толком не подтверждены. Мне было проще воспринимать их за одного человека, и я это делала, но как только оказалось, что Юки — на самом деле Мария, потерявшая по какой-то причине воспоминания из своей прошлой жизни, я захотела провалиться сквозь землю и никогда из нее не показываться. Мне было очень стыдно идти вслед за сестрой, потому что все ужасные слова, сказанные мною из прошлой жизни, вертелись в голове, заставляя мое лицо нещадно заалеть. Я могла легко догнать ее, пойти рядом с ней, но не делала этого. Не могла себе позволить сделать такой роскошный жест, я не имела права показываться ей на глаза, и что-то внутри меня поддерживало эту идею, сковывая ноги. Притупив взгляд, молча следовала за ней, не зная, что и сказать, как поступить. Стоит ли оправдываться? Нет, это будет низким поступком для меня, и Юки ожидает от меня совсем не этого. Я даже не знала, за что мне ухватиться, почему именно моя сестра ринулась из актового зала, зачем я пошла за ней, и есть ли серьезные причины для обиды по отношению ко мне, кроме тех моих неосторожных, грубых фраз, брошенных во время наших бесед в Эльмире. Нет, я ей и до вернувшихся воспоминаний не казалось пушистой овечкой: еще лет шесть назад мы могли препираться между собой, и тогда Хаяши Юки меня злила своим легкомысленным и буйным поведением, своей беспричинной ненавистью к бракам и альфам (благо, ко вторым она утихла). После стольких лет жизни в обществе, где женщина — либо украшение, либо мать, я никак не воспринимала броские слова новоиспеченной сестры, думала, что такой период в жизни, и оттого раздражалась еще больше. Но этот период мы благополучно прошли. Приняли недостатки друг друга, научились молчать на нужных темах, и стали хорошими друзьями. Хотя это и заняло длинный путь, гораздо длиннее, чем казалось внешне: еще в пятом классе младшей школы мы могли спорить по поводу предназначения сущностей и героев. Я бы сказала, что именно сейчас мы смогли достигнуть той гармонии, которая бы и делала нас «идеальными сестрами». Юки полюбила мать, утихомирила свой нрав, я же стала более свободной в своем мышлении, научилась принимать чужие позиции. Мы достигли своей цели, но судьба так безжалостно отняла у нас, у меня то, над чем мы так долго работали. Вообще-то это я отняла у самой себя свое же счастье. Нет, не только свое, но и сестры. И кто бы мог подумать, что та вспомнит о прошлой жизни, увидев спектакль по своей бывшей любимой истории? Теперь жалела о том, что вообще вызвалась писать идею сценария. Первой не выдержала находиться в молчании сестра. — Я знаю, что ты не виновата, — срывая тихий голос, сказала она и резко повернулась ко мне лицом. Та заглядывала мне в лицо с каким-то сожалением, будто искала ответы на свои вопросы, но не решалась мне их задать. — Я знаю, что на твоем месте поступила бы не кардинально по-другому. Я все это понимаю, — обхватив себя руками, — И мне не хочется чувствовать то, что я сейчас ощущаю. Чувствую злость, разочарование, предательство, и самое ужасное во всем этом мое осознание ситуации, которое совсем не помогает чувствовать мне себя лучше. Я не являлась психологом. Не умела мастерски разбираться в людях. На самом деле, я часто воспринимала желаемое за действительное, видела намеки там, где их и в помине не было, но именно эту обиду сестры я могла разобрать. Словно от тебя все это время скрывали очень важную вещь, сохраняли в секрете неимоверную тайну, и в пределах наших отношений, в которых мы в течение всего детства пытались заполучить доверие друг другу, это ощущалось как ударом в спину. Неважно, какими были обстоятельства: мы не скрывали ничего друг от друга (без фанатизма и с личным пространством, естественно), и спустя столько лет «строительства» наших отношений выясняется… вот такое. Эльмир. Сестры. Перерождение. — Я очень ценю, что ты это понимаешь, — с нелепой улыбкой в этой ситуации произнесла я. — И я буду ценить твои эмоции, поэтому… не буду обижаться, если ты их выместишь на мне. — Дура тряпичная, где чувство самоуважения потеряла?! — возмутилась сестра, всплеснув руками. Я промолчала. — Не надо позволять так просто себе быть куклой для битья! — всполошилась та и вздохнула, с негодованием смотря на меня. — Ты ж в детстве умела за себя постоять, сейчас-то что случилось? И Дара тоже! — она, кажется, и позабыла, за что на меня должна была злиться… Случайно перенаправила гнев в другое русло, которое мне нравилось меньше. По идее мой характер не должен был смягчиться: я же наконец отреклась от идейности Эльмира в предназначении женщины, и поэтому должна была стать уверенной и твердой. Что-то пошло не так. Для Юки. Для меня же причина была как нельзя проста: все мое нутро наконец перестало бунтовать против «вопиющей» любви сестры к свободе. Все мои срывы в ее сторону были связаны именно с этим, и ничем более. Мы стали лучше общаться, мое мировоззрение в корне поменялось, и не осталось причин совершенно, чтобы препираться по какому-то глупому поводу. Это уже было у меня с Эльмира: Дара, то есть, я не любила нервничать, ссориться по глупым причинам, и поэтому настолько пренебрежительно относилась к проблемам с мужем Марии. — Все со мной в порядке, поменялось только отношение к тебе и некоторым вещам, — захотела кратко объясниться перед ней. — Это я уже вспомнила, — прикрыла глаза она и сжала губы, о чем-то сосредоточенно думая. — Ты… что сейчас думаешь… — с аккуратностью стала говорить, осматриваясь. -…о моем браке с Альфредом? Очень некстати из угла вышел Яно. Мое впечатление от такого появления можно описать так: мне показалось, что где-то вблизи, рядом с моими ушами, прогремел гром. Естественно, я вздрогнула и мигом побледнела, пытаясь как-то найти решение этой проблеме, потому что по его лицу было очевидно: все он слышал, но старался делать вид, что ничего. Как же глупо. Кто о таких вещах рассуждает в школьном коридоре? Из нашего диалога было ли понятно, что мы из другого мира? Почему-то память именно сейчас меня подвела, и я не могла вспомнить что-то, кроме отрывков нашего диалога. — Яно, ты как раз вовремя, — обрадовалась Юки с великолепной актерской игрой, быстро схватив, что к чему. — Как тебе диалог? Я смекнула, что та хотела разыграть. — Ну Юки, — смущенно дернула ее за рукав, скрыв лицо волосами. — Это должно было оставаться тайной! Послышался почти неслышимый разочарованный вздох Яно. Он-то уж себе надумал многое — определенно. Жаль тебя радовать, конечно… — Сецу-тян, ты пишешь сценарий? — полюбопытствовал он, будто не встрял в нашу беседу минуту назад. — О чем на этот раз? Идея с Ианаги была великолепной, — без всякого стеснения похвалил тот. — Ну уж нет, это секрет! — вскинула руки, давая понять, что точно ничего не узнает. — Позже узнаешь… — Печально, я хотел бы узнать подробности, — протянул слоги, сложив руки на груди. Не доверяет, значит. — Хаяши-сан, не оставишь нас ненадолго? Я бы хотел с Хая-тян поболтать, — и невинно улыбнулся, склонив голову вбок. Первая мысль: «Зачем ему говорить со мной?» Вторая мысль — воспоминание собственных слов, брошенных ненароком Яно. «Тебе к лицу оружие» — это, черт возьми, звучало настолько глубже, чем надо было, что мне хотелось стереть ему память. К тому же теперь я думала, что, вероятно, в той стрельбе участвовал и Яно. Почему? Из-за одного силуэта? Светлых волос? Моя паранойя внезапно проснулась, и я не знала, что с ней делать. Все эти дни я, может, и не специально, но следила за ним, будто пытаясь вывести на чистую воду. — Да, конечно, — вежливо согласилась Юки, одарив меня прощальным (надеюсь, не последним) взглядом и пошла к лестнице. Когда она скрылась за поворотом, Яно снова заговорил: — Ты и правда сыграла амазонку лучше, чем в первый раз. На самом деле, ты когда впервые произнесла ее слова, я на мгновение пожалел, что позвал тебя в актерский клуб, — весело откровенничал он. — А потом вроде: ну, ладно, пусть будет. Но на последнем выступлении — вау! Не так вау, как Андо, но неплохо. — Ты в курсе, что если убрать твою интонацию, эти слова можно посчитать за оскорбление? — без всяких претензий поинтересовалась я. — Хотя… аристократы так и выражали свою неприязнь за вежливой улыбкой, — на моем лице расползлась ироничная улыбка, слегка дрогнувшая от нервов. Я была настороже, и не знала, почему. Яно был неплохим другом, не считая его некоторые бестактные поступки, да и человеком, вроде бы, был веселым, но после первой пришедшей в голову мысли о его участии в перестрелке… я не могла воспринимать его больше, как «друга» в правильном понимании этого слова, и если по нашим разговорам это было незаметно, то мои неоднозначные взгляды, которые я бросала на него, когда тот не видит, выдавали меня с головой. — Аха-ха, меня раскрыли, — он поднял руки в манере пойманных преступников. Такие странные ассоциации могли только мне в голову прийти? Иногда я начинаю сходить с ума. — Все в порядке, — сдалась я. Мне не нравилось, куда уходит разговор. Мне становилось неловко, лучше все оставить, как есть. — Так о чем ты хотел поговорить? — На мой вопрос Яно оглянулся, сделал задумчивый вид и выдал: — Пойдем в какой-нибудь пустой класс. Подавив панику у горла, я с виноватой улыбкой обходительно покачала головой. Слова объяснения никак не лезли в голову, потому что мой отказ был вызван порывом эмоций, которые не давали сосредоточиться на чем-либо. — Тебя ждет сестра, да? — вместо меня истолковал мое решение, сложив руки за спину. И даже в такой глупой манере он выглядел элегантным. Я признавала, что моя паника была на пустом месте, и, на самом деле, плохо так сильно подозревать друга в чем-то бандитском: какие же тогда из вас друзья, если ты не можешь напрямую спросить его об этом? У той же Юки я бы смогла об этом разузнать, но почему-то было страшно удостоверяться в моей правоте у Яно. Мы не были друзьями или провели недостаточно времени вместе — без разницы, для меня главным разочарованием в самой себе и наших отношениях было мое тотальное недоверие. — Меня ждет сестра, — подтвердила с истерической усмешкой. Мы ведь все могли решить одним моим вопросом. Тогда бы пропала моя паранойя. Я бы не напрягалась так в окружении Яно, и вообще мы были бы счастливы, но нет, я решила все усложнить. Если бы знала, что это был наш последний день нормального общения, ни за что бы не струсила. Никогда бы не пошла первой к выходу, не оборачиваясь, не отказалась бы от пойти в пустой класс. Но ничего из будущего мне было неведомо, и я с волнением в груди молча спускалась по пустынной школьной лестнице, проводя руками по гладким перилам, и совсем не думала о том, что случится с нашей дружбой. Возможно, я слишком драматизирую, но если бы мы продолжили общаться, в будущем смогла бы избежать всего того, что мне предстояло пережить и пройти, а некоторые события в средней школе кончились бы гораздо удачнее, чем было на деле.

***

Я выучилась целый триместр в средней школе и была вымотана, успев сдать экзамены и в середине триместра, и к его концу. Результаты меня устроили, но чтобы получить их было убито слишком много времени и нервов. Так по мне — на нас очень резко скинули обязанности в виде кучи домашней работы и экзаменов. Юки должна была еще успевать заниматься физической подготовкой, поэтому она каждый раз ложилась спать уже без сил, а синяки под ее глазами грозились брать пример с отца. Ну что за семья, так сложно выделить себе в расписании место для отдыха, раз так много дел? Здоровье важнее, чем какая-то работа или подготовка! К слову о Юки: после «раскрытия» ее воспоминаний, мы и не один вечер разговаривали об этом, выясняли, что нас не устраивало, объясняли свои мотивы прошлого, потому что напряжение в наших отношениях было, и, чего скрывать, до сих пор есть, но почти незаметное. В отличие от Яно, с которым если мы и болтаем, то о погоде или об уроках, а дальше диалог не клеится. То я его замну, то у него внезапно дела появятся, и, в общем, перестали быть друзьями. Я так думаю. Перестала ему рассказывать всякие мелочи своей жизни, как и он. Сначала пыталась идти на контакт, как ни в чем ни бывало, но когда после нашего публичного клубного выступления, во время которого я прекрасно сыграла амазонку, он так ничего и не сказал в мою сторону, зная, как мне тяжело далась эта роль, и насколько я старалась… Не будем о плохом: я приноровилась к мессенджеру в телефоне благодаря Шинсо. Мы не стали близкими друзьями, но, думаю, хорошими знакомыми — да, переписываясь где-то раз в неделю. После случая с котами я с ним так ни разу и не виделась, в отличие от сестры, которая ходит с ним в одну боевую школу, но и мне неловко просить о встрече, и Шинсо — довольно замкнутый парень, который о-очень медленно привыкает к людям. Иногда я думаю, что бы было, если бы я с Яно не перестала общаться: тот бы точно уговорил Шинсо пойти с нами на прогулку, кино, куда угодно, и, наверное, они бы подружились. Я до сих пор помню, как те хорошо ладили в караоке, и довольно обидно, что такие возможные друзья просто пропадают. По крайней мере, к Шинсо тот не обращался бы с дружеской издевкой в голосе, как ко мне. Яно поддерживал внешний вид отличных отношений, в то время, как наше общение друг с другом можно было сравнить с ржавым механизмом, который еле-еле работает и ужасно скрипит. Про того странного и озлобленного мальчика из нашего класса: я пророчила ему будущее изгоя, но он стал эдаким отшельником, который по своему желанию не общается с «плебеями», и один вспыльчивый хулиган чуть его за это не избил, если бы Юки, которую я ущипнула за руку, не встряла. Она очень не любит вмешиваться в такие дела, хотя ее словам в классе прислушивались. Была у нее какая-то харизма, вызывающая уважение. И… все. Из нового — все. Начались летние каникулы, и папа разрешил нам недолго пожить у матушки. Мы и до этого у нее оставались с ночевкой, но чтобы на несколько дней — ни разу. Я уже мечтала о целом семейном дне, но Юки разочаровала меня, сказав, что ее тренировки никто не отменял. Ну хоть мать не вспомнила прошлое и не предложила свои уроки… Тогда бы я окончательно взгрустнула. Нам с сестрой выдали по комнате, но решили мы спать в одной, обсудив, что в собственной квартире наспимся раздельно. Она никогда не говорила, что ей не хватает семейных вечеров, или что она разочарована в своем детстве в Японии, но я видела это по ее взгляду на счастливых детей с родителями. Даже если в Эльмире у нее была ужасная юность и молодость в связи с браком и мужем-тираном, детство у нее было и правда замечательное: отец еще не влез в долги, матушка не думала только о том, как выгоднее «продать» дочерей, я не родилась. Юки мне еще много случаев напомнила про то, как я не сдерживалась в словах и не находила в этом ничего такого. Слушая ее, у меня волосы дыбом вставали (почти что в прямом смысле: из-за кудрявости они и так все торчат), я-то была уверена, что сорвалась на нее один-единственный раз, но, похоже, я много чего не держала в своей голове. «Дарина» и Сецуко — это уже две разные личности. Никогда бы не подумала, что в мире, где люди как ни в чем не бывало оголяют бедра, плечи и живот, на весь мир обсуждают интимные подробности жизни, более свободны в словах, я наберусь больше воспитания, чем в Эльмире, где гувернантка старательно учила меня манерам, а мне, как леди, было запрещено много всего. Сейчас я не понимаю, в чем была проблема шутить для девушки. Почему я, будучи Дарой, была уверена, что у сестры — идеальный брак? Много думала по этому вопросу, и сошлась во мнении, что я просто проектировала свои идеалы и желания на сестре, которую считала с самого раннего детства примером для подражания. — Сецуко, о чем так задумалась? — отвлекла меня мать, подъехав ко мне на коляске. Мы вышли прогуляться в ближайшем парке втроем: я, Хару и мама. Юки пришлось опять ехать в боевую школу, благо, что у нас был личный водитель. — В чем-то мы похожи, — только грустно улыбнулась я. Несмотря на недолговременную потерю памяти, к своей жестокой личности мама не возвращалась. Ей было тяжело осознавать, что она считает себя консервативной, но мыслит уже по-другому. И если бы не это ее откровение, никогда бы так и не узнала, что ее мировоззрение менялось в таком зрелом возрасте. Как только к ней вернулись воспоминания, она перестала выглядеть такой растерянной. Думаю, с отцом они развелись из-за такой большой разнице в точках зрения. Папа всегда был более прогрессивным и либеральным, но я никогда не спрашивала, почему он нас оставил у изначально строгой и патриархальной матери. Хару один раз сказала: «Фубуки-сан не умела выражать свою любовь из-за семьи, и даже ваш папа не смог изменить это, а вы смогли». — Вы обе до ужаса упрямые, — встряла Хару, ущипнув меня за щеку. Я вздохнула, потирая ушибленное место. — Но я рада, что вы перестали быть такими занудами. — Наверное, я слишком много тебе позволяю… — пытаясь сдержать улыбку, произнесла мама, повернувшись к ней. Мне приятно было смотреть на нее такую. Она будто начала заново жить с этой травмой, не знаю, как и описать. Может, мы каким-то образом давили на мать в особняке, особенно Юки, или ее сковывало чувство вины за брак — я не скажу точно, но та стала более открытой. И хоть мама сделала нам не самое теплое детство, и совершила много ошибок… я считала ее мамой, в отличие от «матери» в Эльмире. — Я беру свои слова обратно, ты и осталась занудой, — фыркнула Хару, закатив глаза. — До сих пор помню, как ты заваливала меня документами, когда я была секретаршей в твоем агентстве. — Да, они были знакомы и до того, как она стала у нас няней. Можно ли ее считать эдакой крестной матерью? Я не слышала, чтобы в буддизме подобное было, но, если честно, и не интересовалась. У меня была своя вера, принесенная с самого Эльмира, и она не заключалась в молитвах и церкви. Достаточно было верить и поступать согласно моральным принципам. — Негоже героине тратить время на писанину, — я шутливо вступилась за мать, прищурившись с хитринкой. — Негоже молодой девушке в такую жару надевать платье в пол и с рукавами, — переиначила на свой лад бывшая няня, проходя вперед. Судя по всему, она хотела пройти к реке, но по пути у нас была лестница с дурацким пандусом, по которому практически невозможно было спустить коляску. Ну кто так их ставит?! — Моя дочь берет пример с меня, — горделиво подняла голову мама, поправив длинную юбку. Моя дочь… Как же это хорошо звучит для ушей.  — Ой, да кто берет пример со старухи? — засмеялась та и взъерошила мои волосы на голове. «Боже, я их заплетала два часа», — простонала в мыслях я, в реальности же поспешила поправить все это недоразумение, многозначительно зыркнув на виновницу. — От старушки слышу. С лестницей мама справилась, возведя лед, и быстрее нас спустилась к реке, огражденной забором. Иначе бы я с удовольствием окунула руку в прохладную воду. Положив руки на перила, подставила лицо горячему ветру и прикрыла глаза, чтобы мирно насладиться атмосферой и звуками природы. «Как жаль, что Юки не с нами», — вздохнула, захотев поделиться с ней ощущениями. Вся семья затихла, наслаждаясь звуками природы. Негромкие всплески воды, шорохи белок, жужжание пчел — ради этого стоило раз в лето замереть и прислушаться к окружающему тебя миру. В эти моменты и противные лучи солнца гладили тебя по щекам, а не истошно бились в глаза, мешая присмотреться, и сжигали твою бледную кожу до красноты. Мне так казалось. — Внимание! — внезапно начали вещать уличные динамики. С ленцой приоткрыв глаза, я оглянулась на маму. — Проводится срочная эвакуация жителей района Секу! Настоятельная рекомендация от власти покинуть опасную зону! Акт терроризма в торговом центре… Ничего нового. Этот мир кишит злодеями, с которыми должна в будущем справиться сестра и другие герои. Район Секу… из-за него Юки может задержаться в боевой школе, если обходить этот район, то придется объехать полгорода, а в связи с вероятными пробками — попасть домой она сможет только к ночи. Ненавижу такие моменты, разве нельзя тщательнее вести контроль в людных местах? Возле каждой ветки метро организовывать агентство? Нет, надо создавать агентство на краю города отдельным личностям, оправдываясь тем, что преступления чаще всего происходят в тени! — Секу находится по соседству с нашим районом, — обеспокоилась Хару, подойдя ко мне ближе неосознанно. — Стоит поехать к Мацуо-сану. — Моему отцу. И сестре до него было бы легче доехать. Где-то в полукилометре от нас, на противоположном берегу реки, как раз в районе Секу раздался взрыв. Я чуть подпрыгнула, резко вдохнув воздух, и повернулась к бедствию, судорожно схватившись за забор. Волнение подползало ко мне, окутывая носки моих туфель, и не собиралось останавливаться на этом. За деревьями и зданиями поднялась темная густая дымка, проносимая ветром в нашу сторону. Такой исход уже напрягал мою маленькую душу: взрыв — это человеческие потери. Пожар, вызванный им, потушат, но людей никто не сможет воскресить. Кто-то точно так же наблюдал пять лет назад за укутанным во мраке торговом центре, в котором я и Хару тряслись от страха, прячась в подсобном помещении. — Домой, — подала голос мама, с непонятными мне эмоциями смотря на бедствие. — На дороге среди паникующих людей еще опаснее. Защитить вас от злодея я могу, но не от внезапной аварии. — Ей трудно скорее морально, чем физически далось повернуться спиной к восходящему облаку копоти, дыма и уходящих душ людей. «Наверное, я слишком драматизирую», — призналась самой себе я, отводя взгляд. Как само собой разумеющееся, я взяла телефон в руки и набрала номер Юки, чтобы посоветовать ей остаться в своей школе, пока все не утихнет. Кто бы знал, что ответит далеко не она? — Сецуко? — голос Шинсо я узнавала и по мобильной связи с искажением звука. Он был неуверенным и взволнованным, поэтому я напряглась, расправив плечи еще больше, так, что они хрустнули и заболели. Сморщившись на секунду, прокашлялась и ответила: — Да, это я. Что-то случилось? — На моем вопросе мама резко остановила коляску и повернулась ко мне лицом. Я прикрыла ладонью динамик, сообщая: — Ответил Шинсо вместо Юки. — Эм… да, думаю, да, — протянул он, видно, стараясь отложить момент на потом. Мое сердце вздрогнуло, но я попыталась угомонить свою паранойю, прикусив губу. — Но я не могу сообщить, то есть, это не в моей компетенции… Как же звучит по-дурацки, но с ней все более-менее, — он сделал паузу, — нормально? Да, это же нормально, по идее, — он пытался успокоить меня, но забыл про себя. — Зачем я вообще взял сразу трубку? — вслух задался тот вопросом, явно пожалев, что начал этот разговор. Конечно, догадки сразу пришли ко мне в голову. — Подожди, я тренера найду, она сможет сообщить, — Шинсо с радостью нашел выход из положения, но знал бы тот, что он ему не поможет. — Ох, так у нее эструс*? — выпалила я, позабыв о том, с кем говорю по собственной глупости и тревоги. В ту же секунду, как поняла, что сказала парню… Просто лишите меня жизни, не задумываясь ни на миг. Я не хочу с этим жить. Я же буду до старости лет вспоминать этот разговор и стыдить себя! Никогда об этом не забуду! Моя жизнь кончится провалом и… — У нее что? — обеспокоенно напряглась мама, подъехав ко мне ближе. Хару только вскинула брови, удивившись такому «повороту», но никто не начинал расспросы, дожидаясь деталей. Он молча бросил трубку. «Нет, все же казните меня и не щадите», — взвыла в голове я, в реальности же всматривалась в экран телефона, не моргая. «Ах, нет, он перезванивает», — с огромным облегчением выдохнула и взяла трубку. Со стороны няни послышался тихий фыркающий смех, намекающий, что на моем лице прекрасно отразился весь диапазон моих эмоций. — Я случайно сбросил. — Да, я так и думала! — радостно воскликнула, понимая, что мой шанс сейчас — избежать позора. — Что ж, она в безопасности? Передайте ей, что мы скоро будем… — Ладно, я гуглил, что такое ты сказала. Юки вас ждет. — И гудки. Позора мне не избежать. Если бы не присутствие моей семьи рядом — простонала бы вслух и ударилась пару раз об стену или дерево, настолько я восприняла это как мой крах. Самый неловкий разговор, который только можно придумать! К моему ужасу, Хару его слышала и наверняка не оставит ситуацию без ее колкого комментария, и мне хочется просто кричать: «Да какого (ругательство, которое ниже моего достоинства), Се-е-ецуко?! Научись держать язык за зуба-а-а-ами!», именно так, с надрывом, протяжно, до нехватки воздуха в легких, чтобы упасть в обморок, но такое могло случиться только в прошлой жизни: в Эльмире было принято женщинам носить тугие корсеты, которые сдавливали тебе легкие, и от лишних волнений, стресса девушки часто падали в обморок. Это «показывало» их ранимую сторону, поэтому никто не убирал из моды душные наручники для талии. Другого сравнения мне не сыскать. — Я так думаю, вы слышали уже, что случилось, — немного смутилась я, убирая телефон в сумку, и нервно стала крутить прядь на пальце. — Стоит отправиться за ней и… — Я пойду, — без всяких нареканий сказала мать, но Хару ее слегка дернула за ворот. Возмутимо для бывшей прислуги, но стоило привыкнуть, что их отношения — это не хозяин и раб. — Что? Вам опасно переправляться через весь город. — Ты хочешь оставить Сецуко одну со слабой мной? — она положила руки на бедра и подняла голову. — Наш район рядом с… — Я вас провожу до приличной геройской ассоциации… Нет, до офиса Старателя, нет, он не станет за вами внимательно следить, — всерьез задумалась мама вслух, поднеся руку к подбородку. — Сильные герои слишком заняты, слабым я вас не оставлю, — подытожила она, разочарованно вздохнув. — Да, ты права, мне не стоит оставлять Сецу с тобой, — я встретилась с теплым маминым взглядом и улыбнулась ей. — Травма пошла тебе на пользу, если брать отношения с дочерьми, — уже фыркнула Хару, потрепав меня за и так пушистые кудрявые волосы, и усугубила ситуацию. Еще бы знать, в кого у меня такое гнездо на голове, было бы замечательно. — Ну тогда ты остаешься с мамой, а я еду за Юки, — кивнула мне по-деловому она со своей фирменной улыбкой на лице, от которой у нее появлялись мизерные морщинки у глаз и уголков губ. На первый взгляд она выглядит молодо, но я, зная хорошо Хару, могу сказать, что ей уже лет сорок. Сдает кожа шеи и рук, хотя в глазах еще читается ветреная юность. — Как можно дальше отъедь от эпицентра, — я посоветовала, на секунду взяв ее за сухие руки. То, что осталось у нее от работы горничной и няни. — И не подерись с Шинсо: он альфа, но хороший. — Альфа, но хороший? Ты от Юки понабралась? — снова улыбнулась та. — Я предпочитаю людей судить не по сущности, Сецуко-сан, — ее обращение резануло по ушам. Как давно я не слышала его от бывшей няни? Лет с восьми-девяти точно, когда смогла спокойно объяснить, почему мне не нравится злополучный суффикс «сан» к моему имени от близкого мне человека. Непереносимость к японским суффиксам — то, что мне пришло от Эльмира. Насколько мне помнится, там любое дополнение после имени считалось либо как оскорбление, либо как обращение хозяина к рабу. Мне пришло слишком многое от Эльмира. Мировоззрение, вера, воспоминания… Я прошла там все стадии детства и юношества, никак не здесь. Есть ли в этом какой-то особый замысел Бога? Стала бы я рассуждать по-другому, потеряв память изначально, как Юки? Мы так и не тронули тему: «А почему я не забыла, а ты забыла? Что во мне особенного? За этим стоит какой-то потайной и великий смысл?», будто обе боялись чего-то. — Будь осторожна, — прозвучали последние слова мамы. Интересно, что она сказала бы, узнав, что мы не совсем ее дочери? Я не хочу превозносить себя, но сомневаюсь, что настоящая Сецуко могла бы добиться всего того, что добилась я с Хару, Юки и матерью. Да даже с Шото, пусть и все закончилось так себе. Меня можно назвать этаким маленьким манипулятором, особенно если дело касается Юки или мамы в детстве — сколько слов не вышло с моих уст, сколько наигранной радости, печали было, но я это делала во благо семейной идиллии, по-другому с такими скверными характерами вести игру нельзя было. Зато сейчас я более искренняя. Да, много улыбаюсь, но счастье это настоящее, а не актерское. Могу позволить себе яркие эмоции, перечить маме, но, тем не менее, мне нравится дарить людям положительные чувства. Это делает меня по ощущениям полноценной, и поэтому так часто уступаю близким мне людям. Я стояла возле мамы, пока Хару не исчезла с горизонта. Мы просто не двигались и смотрели ей вслед, и каждый думал о чем-то своем. «Да хранит тебя Бог», — скорее по привычке пожелала, прикрыв глаза. Хару не относила себя ни к какой религии, но иногда по тем вечерам, когда еще мать не вернула себе воспоминания, она шепотом просила ее выздоровления и за что-то просила прощения. Смутно подозреваю, что она до сих пор винит себя в том, что с помощью причуды стерла нам память по велению матушки. Няня никогда не показывала нам своих сожалений, как и мама. Но вторая перед нами извинялась, не стесняясь, признавала собственную вину и прямо говорила: «Я не могу своим детям рассказать, что меня сподвигло на столь ужасные поступки, но готова вас уверить, что такого никогда не повторится». Она даже пару раз отдельно к себе звала Юки и четко доносила до нее, что если та не хочет стать героем или желание ее не слишком сильно, то определенно стоит бросать это дело, и она поддержит ее в другой колее. Мне только мама говорила, что бета или омега — ей без разницы, и та любит нас одинаково. Это был тот самый мерзкий период во взрослении, когда ребенок может начать запросто ревновать своего родителя, и я не была исключением. Даже со «взрослой» личностью. Неожиданное сближение Юки с мамой и радовало меня, и злило в эти времена, только второе я тщательно скрывала и не показывала никогда. У мам есть свое чутье. Хару была не моей «мамой», но опекуном, воспитателем — точно. Иногда я относила ее к семье ближе, чем своего отца… Иногда — одинаково. Когда-то я задалась вопросом: почему у меня няня есть, а у сестры — только вечно сменяющиеся горничные? Мне еще было лет шесть, я буквально недавно «попала» в особняк и только осваивалась. Ответ пришел мне буквально на следующий ужин, на котором Юки игнорировала свою новую горничную. Зачем она это делала? Юки мне однажды призналась, что в детстве ей недоставало маминого внимания, и поэтому та так бунтовала, а чуть позже стала злиться на мать уже из-за того, что ей не смогли уделить достаточно заботы. Только я и Хару интересовались ее жизнью, а Фубуки ей казалась хладнокровной женщиной, которой на самом деле было нужно от своей дочери только брак по расчету.

***

Русые волосы растрепались на ветру, но молодая девчушка все равно прижалась ближе к забору, ограничивающего зрителей от поля, на котором ученики академии боролись за свое место на фестивале. Она пару раз моргнула, затаив дыхание, и прислонилась к краю, едва касаясь подбородком холодного металла. Прогноз погоды обещал жаркое лето, но госпожа Фубуки, именуемая Снежной Королевой, была иного мнения, распуская вихри метели по всему боевому полю. Ледяной воздух вместе со снегом достигали зрительских сидений, на которых с визгом отворачивались от внезапной взбунтовавшейся вьюги, но не Хару, продолжающая наблюдать за поистине завораживающим боем. Будущая героиня словно танцевала какой-то танец, уворачиваясь от языков огня, ее остывший напор смягчал бойкий нрав противника. Сидеть с зажмуренными глазами во время такого противостояния — настоящее кощунство. И так считала Хару, не отрывая взгляда от варварского, но потому и занимательного маневра его противника — Энджи Тодороки, уже подающего высокие надежды в мире героев. Огонь и лед, горячие, прожигающие вихри в царстве вьюги, упорство с обеих сторон, их мастерство в ближнем бою — такого стены академии ранее не видывали. Равные друг другу по силе, но абсолютно разные по «ауре»: аристократическая, бесстрастная и пылкая, неуравновешенная — это восхищало Хару, забывшую, как дышать. И если до этого боя она сомневалась: «Есть ли мне место на факультете поддержки?», то теперь совершенно точно и без запинки мога произнести: «Мне стоит перейти в другую школу». Она была поражена геройским миром, в который ей открылись двери, когда она поступила сюда, но и одновременно тот ей был чужероден, она терялась в нем и не могла найти саму себя. Изобретения, что та создавала, являлись бездушными предметами, копирками, пусть преподаватели и хвалили ее мастерство. Казалось бы, очередные искры огня ослепили девушку и та впервые за состязание сильно зажмурилась, ощутив вспышку боли. Она еще тщательно протирала веки, когда диктор раздосадованно сообщил своим якобы приятным баритоном: — И победу в этом сложном бою одержал Тодороки Энджи. И когда Хару наконец смогла приоткрыть глаза, смогла убедиться в его правоте. Ожоги на теле девушки смотрелись страшно: неудивительно, что та потеряла возможность двигаться и как-либо продолжать поединок. Внизу судья и медицинские работники подсуетились, и, не став вывозить ее за поле, подозвали Исцеляющую Девочку. На вид ей было лет за тридцать-сорок, но никто из учеников ни разу не шептался о том, почему та выбрала себе такое глупое слово «девочка», ведь было и так понятно, что она не останется вечно молодой. Героиню чмокнули в лоб и быстро унесли на носилках. «В медицинский отдел академии», — догадалась Хару, сорвавшись с места. — Мне казалось, я убедительно просила меня не жалеть, — равнодушный голос встретил ученицу академии в медицинском отделе. Элегантно расположившись на кровати, Хаяши даже не взглянула в сторону открывшейся двери, сжимая в своих руках толстую книгу. — Я не жалеть вас пришла, и вообще первый день вижу! — соврала Хару, переборов небольшую одышку. Сложно, учась в академии Юуэй, не слышать о «Старателе», «Всемогущем» и «Снежной королеве». Нет, просто невозможно, только если стать глухим. — Хм? — Героиня повернула голову ко входу, не меняясь в лице. — Я вас и до этого видела, раз уж мы так начали наш диалог, — вздохнула она, но не расслабилась. Прямая осанка показывала ее гордость, и Хару невольно выпрямилась. — Вы к медсестре? К сожалению, она была вынуждена отойти по делам, проверьте другой кабинет. Не может такого быть, чтобы в академии Юуэй не осталось ни одного свободного врача. — Вообще-то я пришла к тебе. К вам. — Первый день видите, значит? — многозначительно выгнула бровь Хаяши. — Да, звучит странно, но так и есть! Я вообще только слышала о вас, но этот бой… Я не могла не навестить вас, это был мой долг, понимаете? — обиженным тоном произнесла Хару, без стеснений заходя вглубь кабинета и остановилась у койки напротив пострадавшей. А та молчала, намекая, что ее фраз недостаточно для ответа «от самой госпожи». — И чего молчите? Гордые? Ну, будь у меня такая силушка, я бы и не такое чудила, в какой-то мере понимаю… — сказала озорно та и плюхнулась на кровать, немного прошипев от неожиданно жесткого матраса. — Я из факультета поддержки. — Знаю. Мэйдо** Хару, — впервые ее фамилию произнесли без насмешливого подтекста. — Создательница огнеупорных ботинок. — О, так вы меня знаете? — удивилась она и шире улыбнулась. — Приятно познакомиться, Хаяши Фубуки из класса 1-А! — 1-Б, — мгновенно поправила ее героиня. — Я из 1-Б. Цель визита? — О, я будто таможню прохожу с такими вопросами, — забавно дернула ногой Хару, откинув голову. — Я очень восхитилась вашим поединком, правда. Он был похож на танго или что-то такое… ну, страстное и творческое, — задумалась она и тут же отмахнулась. — На публике вы создавали впечатление иной личности, — загадочно хмыкнула та. — Я могу и наедине быть серьезной и молчаливой, — ученица склонила голову к плечу, сделав паузу. — Но вас на разговор иначе не вытянешь. И это скучно. С такими, как вы, — пояснила с любезностью и потянулась. Послышался хруст костей. — Серьезными, молчаливыми, скучными? — Неприлично говорить в этом случае «В точку!», поэтому я деликатно пожму плечами. — А я деликатно приму это за комплимент. Обычно под «скучными» люди подразумевают тихих и вежливых людей, нередко умных. По моим наблюдениям. Надеюсь, я вхожу в этот разряд для вас, Мейдо-сан.

Что-то совсем вылетело из головы, что было дальше. Блин, да десять лет прошло! Надо было раньше браться за этот дневник, черт бы его побрал.

Никак не вспомню весь диалог, старею уже, видимо. Спросила у Фубуки, а эта старушенция даже про сам разговор не помнит. Говорит, а разве мы не были заочно знакомы и поэтому после выпуска я пригласила тебя в секретаря? Я ведь хотела вести красиво свой дневник. Как книгу! А получилось вот что. Ну и ладно. После этого диалога я перешла в другую школу, так как отдел механики в физике — сущее зло. Хотела заняться рекламой и продажами, но судьба так распорядилась, что после университета я попала в лапы к Фубуки. Официально я была секретарем, а на деле продвигала нашу Снежную Королеву. И разгребала проблемы в ее голове, кто бы знал, что у нее семья — один сплошной ****** Та-а-ак, нет, это уже слишком коротко получается! Или в самый раз? Начинать дневники — такой отстой. И самое начало моего — полный испанский стыд. Ладно, перепишем. Я — Мэйдо Хару, поступила в академию Юуэй на спор и к пятнадцати годам меня достали шутки насчет моей фамилии. Перелистнуть страницу мне не дали приближающиеся шаги. Я юрко закрыла дневник, слегка погладила шершавую обложку и скрыла ее за ладонями. «И зачем именно мне Хару передала его?» — последние мысли насчет красной бархатной книжки, которые прервал скрип открывающейся двери. — Сецу? — тихо и неуверенно позвала меня сестра. Я не хотела оборачиваться, всем сердцем не хотела, но пришлось. С опозданием оглянулась, и мой взгляд укололся о черное закрытое пальце, в которое была облачена ярая нелюбительница юбок, и об ее слегка потухшие глаза. Дышать стало тяжелее, словно легкие наполнились пониманием реальности настоящего. Вязкого, липкого, оно жжет мои пальцы и кончик языка. Мне сложно что-то произнести, как-то оправдаться, посмеяться, натянуть уголки своих бледных и потрескавшихся до крови губ вверх, я боюсь, что как только открою рот, из меня польется тягучая черная жидкость, пропитавшая все мое тело. Я просто молчу, не отворачиваясь от двери, и никак не реагирую. На пару секунд даже перестаю дышать, не привыкнув к резко нагрузившей мои дыхательные пути горечью. Я не хочу оставлять без внимания Юки, но и вытягивать из себя насильно, пробуждая свежую рану, слова тоже не хочу. Просто… оставьте меня в покое. Сестра садится рядом со мной и кладет голову мне на плечо. Я стараюсь не шевелиться, ненароком сжав до колики челюсть, и не меняю позицию. Мое лицо направлено к приоткрытой двери в коридор, во тьме которого поблескивает зеркало. В конце концов случайно сталкиваюсь с его гладкой поверхностью и вижу свой изможденный вид. Казалось, что даже волосы утратили свою озорность и живость, спускаясь по плечу мрачными волнами. Черные платья, какими бы они не были изящными, из какого бы не были созданы воздушного и легкого материала, какие бы кружева не вшивались в рукава, были нам не к лицу. Будто на белом, нетронутом снегу расплескался просроченный бензин, будто кто-то замарал черноземом безмятежные облака. Разве так сложно дать нам побыть счастливыми, Боже? Оставьте нашу семью уже в покое! Это потому что мы помним прошлую жизнь? И как же связана Хару с нами? Она была прекрасной женщиной, и все мы ее любили, разве можно быть столь жестоким? В чем мы провинились? В чем наши грехи? В чем ее грехи? Она была спасением для Фубуки и меня, как ты мог так безжалостно отобрать ее у нас? Она не успела мне рассказать так много, что теперь я вынуждена вместо ее речи читать ее почерк в дневнике и представлять, как она живая писала строки, дышала и просто существовала на Земле. — Почему нельзя оставить нас счастливыми? — уткнулась в плечо сестры, в мягкие ткани ее платья. И даже они пропахли горьким зловонием смерти и утраты. Немного сдвинула голову, чтобы не задохнуться преследующим меня запахом с самого дня смерти, и переложила руки к себе на колени, сжав их в кулаки. Ногти больно царапали ладони, но я только больше напрягала тело. Я не ревела, мои глаза даже не были влажными, кажется, что вся вода из моего организма ушла за эти дни в соленые слезы. Не было всепоглощающей грусти. Была только тлеющая скорбь. Люди — эгоисты, которые на похоронах плачут по тому, что утратили. К похоронам я разучилась плакать.