Меж двух огней

      Никто даже и подумать не мог, что в свои подростковые годы Ючан начнёт думать о служителях церкви. Именно о Пак Джунхи и Ли Донхуне. Каждый раз, во время смены этих двоих, Кану приходится нелегко и тесно в штанах. Эти глаза, сексуальные руки и массивные плечи заставляют ноги предательски подкашиваться, а при молитве юноша влюбляется в голоса священников настолько сильно, что он готов совершить все грехи, указанные в библии.       Вечерами, сидя около окна за которым, напротив, находится корпус Падрэ и других служащих. Бёнкван, сосед Ючана по комнате, вечно делает тому замечания, а-ля хватит глазеть на окна священников; а Кан смущённо затягивает шторы и прыгает на двухэтажную кровать, прячась лицом в подушку. — Хочу чай, хён, пойдём в столовую? — привстаёт Чан, а Ким не слышит его (уж очень интересные страницы библейских романов), приходится в него кинуть тапок. Всё-таки старший вытаскивает наушник и смотрит на младшего как на придурка. — Пойдём пить чай. — Нет, я не могу, мне завтра сдавать произведение, прости, иди сам. — как-то грустно отказался Кван. Чан кидает обиженное «Ну и учи свою домашку!» и выходит из комнаты, захлопывая дверь.       В коридоре уже давно темно — как-никак уже начало декабря. Под ногами скрипит древний паркет, он, наверное, даже старше Чана в три раза, если не больше. По босым ногам проходит холодок из скважин в том же полу, забираясь под мешковатые хлопковые штаны, еле скрываемые накидкой. В темноте что-то слышится, какие-то шаги (помимо чановских), Кан думает, что ему кажется. После жестоких наказаний ремнями и плетью, могут не только шаги мерещиться и невидимые прикосновения. Забавен только тот факт, что любой подросток, битый розгами за непослушание, становится идеальным и шёлковым, прямо как Бёнкван, но не Ючан; из-за всяких попыток сбежать из этого места, бранная речь в сторону священников и отсутствие какой-либо скромности подвергают юношу к наказаниям, хотя ему всё равно на синяки и что-то подобное.       Форсировав весь коридор, до самой трапезной комнаты, Чан услышал какое-то копошение за дверью, через щель которой он разглядел два силуэта — видимо священно-служащим в это позднее время не спится. Подросток только хотел дёрнуть за обесцветившую ручку и дёрнуть дверь на себя, как услышал разговор тех двоих, и явно он был о детях — таких же сиротах, как сам Ючан. «Что думаешь насчёт Ким Бёнквана?» — говорил один из них, и в памяти всплывает образ Донхуна, однако в мечтах юноши он не такой и святой — совсем наоборот. Как Ючан знает, он сам видел, как старший в не служебное время носит на брови пирсинг, который строго запрещён. «Мне даже страшно в его сторону дыхнуть, ты же видел, как на него смотрит Сэюн? Он нагло его раздевает глазами и грезит его отыметь. — смешок — Конечно, он не на столько глупый, чтобы такое делать, грязный ублюдок, хотя нет, он его и так наказал за невыученную клятву. Крики были громкими.» — и по всей кухне лёгким эхом разносится смех двоих. Чан уже был готов развернуться и уйти обратно в свою комнату, рассказать всё хёну, накричать на него за то, что ничего не рассказал; а там, поди уже утром, устроить комедию (прямо в стиле Чана), вот только его эта идея отпадает после продолжения священника Джунхи: «Конечно, я его могу понять, ведь у меня подобное желание к тому несносному ребёнку, уж сильно он хочет получить ремня за свои выходки, не думаешь?» «Ты про Ючана? Да, он ещё та проблема, не только в церкви, но и в самообладании, — Донхун усмехается своим же сломам — стоит молиться на терпение, чтобы его не трахнуть где-нибудь у алтаря во время исповеди» «Ты совсем? Такое совершишь только после того, как я его там же возьму. И не смотри на меня так! Да, я собственник, но только подумай, если я его усыновлю, то это будет прекрасно настолько, что я прекращу снимать всяких шлюх. Да и тем более, тебе не кажется, что Кан Ючан не такая невинность? Как говорится, в тихом омуте черти водятся.» — слова Джунхи слишком сильно задевают за живое Ючана. Хочется расплакаться то ли от радости, то ли от страха, что его хотят отыметь. Его даже удивил тот меткий комментарий Джуна о невинности. Нет, Кан чист и девственен, только если не заглядывать в его мысли. Очень сложно, когда ты влюбился в кого-то, пытаешься вести себя не как идиот, но всё рушится, когда избегаешь своего краша, но это точно не Чан. Он начинает дико дерзить и слать на все четыре стороны, за что хорошо так получает. «Ну да, он сам чёрт. Только я не уверен, что тебе разрешат его забрать, о чём все подумают? Ты же знаешь стереотип о педофилии в церквях. А Ючану шестнадцать. Джун, не советую.» «Да брось, никто не узнает, мы просто заставим Ючана молчать об этом, если это произойдёт.»       Ючан попятился назад, как задел около себя стеклянную картину Девы Марии, которая в несколько секунд минует расстояние до пола и с звонким грохотом разбивается. Кан в полном ступоре, ноги не хотят слушаться, да и дверь в кухню медленно открывается. — Ну и кто тут у нас? Ты знал, что подслушивать нехорошо? — перед Чаном возвысилась фигура Донхуна, рука которого легла на плечо подростка. — Почему не в своей комнате? — Я.я… Мне не спалось, и захотелось воды. — голос дрожит, колени подгибаются, будто та рука старшего на столько тяжёлая, что дышать трудно. — Хорошо, тогда иди и попей с нами чай. — и улыбается, чёртов Донхун, Чан же понимает, что ему пиздец. Если попытается уйти, его возьмут и силой затащат в комнату. Будь, что будет, думает Чан, когда его заводят в кухню и закрывают дверь, на замок. — Ючан, садись, я тебе налью чаю. — показывает на пустое место около себя, и тут же отходит к газовой плите, хватает кружку и наливает чай из фарфорового чайника, а после этого ставит перед Чаном. Тот робко обхватывает сосуд и подносит к губам, отпивает горьковатую жидкость смотря в стол. — Сейчас будь честен, что ты слышал? — Джун наклоняется так близко с Кану, что тот зажимается и опаляет дыханием ухо младшего. — Я ничего не слышал, правда. — Врёшь. — подходит к ним Донхун. Рукой он залезает под одежду Чана, поглаживая кожу, покрывающуюся мурашками. От этих прикосновений становится жарко, на столько, что руки уже не могут поднять кружку. Хочется возразить, как к нему наклоняется Джун и целует, где-то даже ставит засосы, из-за чего Ючан предательски для себя стонет. — Тебе нравится? Джун, ты был прав, он правда не такой и святой. — А ты сомневался? — ненадолго отрываясь от шеи подростка, усмехается Пак, однако в ту же секунду он разворачивает Кана к себе лицом и жадно касается его уст. У Джунхи губы, мягкие и отдающие привкус красного вина, даже кажется, что у подростка недо-эйфория или недо-опьянение. Слишком приятно, слишком тепло, вот только до сих пор страх охватывает с головой.       Священник захватывает зубами чистую кожу и сжимает, меча шею разными укусами и засосами, конечно же, болезненными. Ючан издаёт писк, чуть отодвигаясь от мужчины, но его всё равно притягивают к столу и уже силой держат за ключицы, дабы не слинял. — Какого чёрта? Что вы хотите сделать? — выпаливает Кан, а Джун с Донхуном видят страх и недопонимание в глазах напротив, даже через темноту, которая до сих пор поглощает помещение. На вопросы Ючана, Джун лишь сильнее кусает выступившую от напряжения венку на шее, заставляя подростка прикрыть ладонью рот, чтобы не издать писк. — Ты сам знаешь, что мы сделаем, не притворяйся дурачком. — излагает Донхун, уже оттягивая накидку с плеч Чана, а тот сопротивляется — и Джунхи валит его на стол. Верхняя одежда Чана задирается по худые рёбра, оголяя бока с животом. Ли устраивается между ног юноши и языком ведёт дорожку вверх к соскам, и чувствует под собой дрожь, как осиновый лист. — Не думай, что мы тебя просто так отпустим, ты подслушивал наши разговоры, за это мы тебя накажем.