Sans qu'un remord ne me vienne

      Клоду предстоял трудный день. Он поднялся с зарей и, быстро одевшись, направился к лодке. Течение понесло его еще дальше от Парижа, и вскоре мужчина поравнялся с засеянными рожью и пшеницей полями. Чуть дальше, насколько он помнил, выращивали и коноплю, которую вот-вот должны были начать убирать. Растения уже частично отцветали и образовывали семена, что, как знал архидьякон, считается у крестьян сигналом к сбору урожая – именно на этой стадии удается, кажется, получить наилучшее волокно.       Привязав лодку, Фролло поспешил терявшейся между посевами тропинкой. Похоже, полевых работ сегодня у местных жителей не планировалось: людей видно не было; лишь вдалеке, где возвышался редкий ряд крестьянских домов, смутно улавливалось какое-то шевеление.       Священник скорым шагом шел вдоль полей, параллельно Сене, высматривая нужное растение. Где же чертов каннабис?! Он точно видел его где-то в этом районе, когда ездил по весне в один из находящихся в его ведомстве приходов – тогда, когда Эсмеральда ожидала суда, а сам он все еще надеялся исцелиться от своего любовного недуга. Впрочем, Клод смутно помнил тот период своей жизни: он знал лишь, что бесконечная борьба выматывала его и эмоционально, и физически, заставляя жить скорее по инерции. Бездумно выполнял свои обязанности, каждую секунду размышляя лишь о том, что теперь будет с ним и с цыганской ведьмой. Неужели он что-то напутал, и нужные поля раскинулись совсем в другом месте?! Немудрено, он тогда вообще мало что из происходящего был в состоянии анализировать и адекватно оценивать: все впечатления и события быстро сплетались в какой-то причудливый, пугающий калейдоскоп. Архидьякон едва ли мог отличить, где заканчивались его собственные мысли и начиналась реальность; единственное, существование чего он тогда не ставил под сомнение – это нависший над ним рок, мучительное давление которого не отпускало ни днем, ни ночью.       Фролло как будто вновь погрузился в ту пучину безысходности, снова переживая болезненное чувство тщетности своей борьбы, снова ощущая на губах сорванный в каморке Фалурдель поцелуй, снова разрывался между любовью и ненавистью… И лишь дойдя до середины зеленого, словно бы покрытого молодыми елочками поля, понял, что пшеница, а следом и вигна, остались позади, и он наконец нашел, что искал.       Священник поднял голову и несколько мгновений стоял, глядя на простирающиеся, куда ни глянь, поля, разгоняя остатки тяжелых воспоминаний. Потом встряхнулся, словно обрызганный водой черный кот, и начал выбирать нужные растения. Как же там было сказано?.. Пушистые «шишки» женских цветков, кажется… Как же все удачно складывается: еще одна или две дюжины дней, и поля бы убрали. А каких-нибудь пару десятков дней назад ему не удалось бы отыскать и пяти цветущих растений на все поле! Хоть в чем-то повезло. Впрочем, еще неизвестно, сработает ли… Мужчина по-прежнему терзался сомнениями, с трудом представляя, как может улучшить настроение его гостьи обычная конопля. Однако попробовать стоило – все-таки древнегреческие ученые заслуживают куда большего доверия, нежели предлагающие любовное зелье торговки с рыночной площади. Так, похожие на виноград шарики – это не то… Опять не то… Господи, да что же это такое?! Есть тут вообще женские особи?.. Похоже, созревают они позже мужских. Придется повозиться, выискивая заветные мохнатые цветки.       Так или иначе, час спустя Клод стал счастливым обладателем нескольких крупных соцветий каннабиса, бережно завернутых в загодя припасенный кусок черной материи. Наверное, он мог бы справиться быстрее, однако как всегда подошел к делу со скрупулезностью ученого, придирчиво выискивая созревшие, на его взгляд, «шишки» с самых высоких растений. Теперь пора было поторапливаться в Париж, в маленькую келью под самой крышей монастырской башни, ведь нужно успеть не только правильно приготовить продукт, но и отнести его к пекарю. А те, как известно, встают спозаранку, и рабочий день у них редко когда затягивается сильно за полдень.       Плыть против течения, пусть оно и было здесь слабым и ровным, оказалось вовсе не так легко. Поэтому на лодке архидьякон добрался только до их укрытия, где привязал суденышко на место. Не удержавшись от искушения, тихо заглянул в маленький рыбацкий домик. Эсмеральда все еще спала, подложив под щечку смуглые ладошки и подтянув колени к животу. Мужчина впервые видел ее такой: беззащитной, открытой, по-детски невинной; лицо ее было спокойно, но скорбная морщинка над переносицей не разгладилась даже во сне, отчего плясунья казалась старше своего возраста, точно ей одной была известна некая горестная тайна этого мира. У Фролло защемило сердце от этой картины: он сейчас впервые, кажется, четко осознал, насколько ему необходима любовь этой маленькой чаровницы, и насколько в реальности он далек от нее. Она, прежде не сталкивавшаяся со страстью, не ведавшая дыхания смерти, столько теперь выстрадала по его вине... и все же оставалась прекрасна в своей цветущей юности. Он думал, что изведал все на свете, и единственное, что ему осталось познать – тайну философского камня; однако, увидев эту девушку, не смог разгадать ни ее, ни даже своего сердца прежде, чем оба оказались намотаны на колеса безжалостной судьбы. Священник с кристальной ясностью прозрел сейчас всю силу своей любви к этой девочке, этому непорочному ангелу. То, что принимал он за похоть, на деле оказалось чем-то гораздо большим. О, он желал ее, несомненно, даже сейчас; однако желал не с той яростью отверженного, не с неистовством отчаявшегося, как раньше, но с пылкостью влюбленного. Мужчина не отрицал более того факта, что недозволенное священнослужителю чувство исходит вовсе не извне. Это не проклятие, не приворот - это часть его самого, которую для начала нужно просто принять, как данность, а потом уже решать, что делать. Он сражался с внешним врагом, обвиняя цыганку во всех смертных грехах, но не мог одержать победу. Потому что враг был внутри, а смириться с этим было трудно, невозможно. Любовь к женщине в душе того, кто посвятил себя Богу - абсурд!..       Если не видишь врага, обречен на поражение. И Клод не видел, не признавал, не хотел признавать - сражался с призраками и ветряными мельницами. Прежде. Теперь он сдался. Сдался, чтобы одержать верх. Каким бы ни был исход, это будет победа. Впрочем, исход его устроит только один!..       Сейчас, когда гнев не владел сердцем, когда отзвуки борьбы давно затихли даже в самых отдаленных уголках этой смятенной души, когда он не чувствовал ее ненависти, Клод испытывал чувство, прежде им не изведанное. Щемящая нежность едва не выбивала слезу; жажда обладать не опаляла, но лишь обращалась сладким, мучительным беспокойством ожидания; желание защитить это дитя, спрятать от всех бед и несчастий заставляло чувствовать себя тем, кто перевернет мир, ведь вот она – его точка опоры. А еще архидьякон вдруг понял, что он счастлив. В этот миг, когда она спит, а он может просто смотреть на нее и не чувствовать ни мук совести, ни ее отвращения, ни обжигающей похоти, ни гнева, порожденного вечным неудовлетворением и несоответствием реальности мечтам. В эту секунду можно позволить себе передохнуть, не пытаться прогнуть этот несгибаемый и так глупо устроенный мир. Можно просто любить ее. Благо, она в кои-то веки не мешает ему в этом. Так вот что, выходит, делал Квазимодо, неуклюже повиснув над окном в ее келью… Вот чем были для него эти ранние вылазки в предрассветных сумерках… Горбун просто был счастлив.       Фролло позволил себе еще некоторое время постоять вот так, глядя на нее и улыбаясь едва заметной, мягкой, с оттенком горечи и насмешки над самим собой, улыбкой. А потом тихо прикрыл дверь и направился к Собору Парижской Богоматери.       Вопреки его опасениям, Луи де Бомон, похоже, и впрямь решил позволить своему второму викарию погулять еще несколько дней, прежде чем вернуться к непосредственным обязанностям. Поэтому священника никто не тревожил, а ему только того и было надо. Пока епископ был уверен, что строгий монах и алхимик корпит над книгами и котелками, пытаясь исцелиться от неизвестного недуга, ученый колдовал над конопляными «шишечками», пытаясь по рецептам воспроизвести средство, что дарит забвение, отдохновение и покой уставшему разуму.       Разведя огонь в маленькой жаровне, он установил сверху небольшой котелок. Пока вода закипала, мужчина бережно извлек собранные соцветия и накрошил их в тяжелый чугунный цилиндр, который поместил затем в нагревшийся котел. Соорудив, таким образом, водяную баню, Клод выжидал положенные полчаса, вдыхая странный, тяжелый, непривычный запах, поднимавшийся из цилиндра. Никаких особенных ощущений испарения не вызывали; разве что чуть обострились все чувства и как будто прояснилось в голове… Впрочем, это могло лишь показаться и быть вызвано тем простым фактом, что он с большим вниманием прислушивался к собственному восприятию в надежде испытать на себе обещанный античными лекарями эффект.       Так или иначе, через полчаса, следуя рецепту, Фролло убрал сосуды с жаровни и ссыпал результат в поясной пеньковый мешочек, невольно криво улыбнувшись: полноте, он всерьез верит, что годная только вот на такие мешки трава способна ему помочь?.. Высушенное растение, к слову, значительно уменьшилось в весе, и мужчина уже начинал сомневаться, не слишком ли мало цветков он нарвал. Но, тем не менее, отбросив теоретические умозаключения и решив проверить все на деле, священник, под сутаной которого скрывался увлеченный ученый-практик, отправился в пекарскую лавку.       На сей раз он не счел нужным скрывать свою личину: то, на что неизвестному в черном плаще понадобилось бы два часа и пара ливров, заняло у архидьякона Жозасского ровно три четверти часа и потребовало четыре парижских соля. Пекарь, спозаранку месивший хлеб, к обеду принимался за более деликатное дело, занимаясь изготовлением печений и облаток. Когда перед ним вырос второй викарий епископа, пекарь, прежде посмеивавшийся над своей суеверной женушкой, и сам вмиг уверовал, что мэтр Клод Фролло не иначе как чернокнижник. Не моргнув глазом, тот протянул мешочек с непонятной травой, велел подмешать ее в тесто и испечь для него фунт овсяных печений. Будь на месте святого отца любой другой человек, пекарь вытолкал бы его взашей. Или запросил бы за услугу неслыханную цену: а ну как это яд – тогда дело уж наверное пахнет веревкой. Однако в данном случае делать было нечего: не обвинять же, в самом деле, строгого служителя церкви в злонамерении или, тем паче, приготовлении колдовских снадобий!       Пока печенье выпекалось, священник успел заглянуть к торговавшему по соседству мяснику и прикупить тушку молодой индюшки. Не удержавшись, зашел и в сырную лавку, решив, что в такой день, за которым последует столь знаменательная ночь, можно побаловать себя и ее нёшатель гран кёр ¹. Благо, он заранее озаботился припрятать в обнаружившемся небольшом подполе изысканное выдержанное красное вино из Иль-де-Франс – для особенного случая. Поэтому теперь оставалось только приобрести у все того же пекаря хрустящий каравай ароматного пшеничного хлеба и – поспешить туда, где, должно быть, давно уже проснулась и привычно грустит маленькая чаровница, в страхе ожидая его прихода… Только бы подействовало!..       Клод придирчиво осмотрел хрустящие запеченные полоски очень тонкого, подслащенного медовой водой теста из овсяной муки.       - Сделал? – подозрительно спросил он мявшегося рядом пекаря.       - Все как наказали, Ваше Преподобие! – зачастил тот. – Траву сушеную – в тесто, тесто – на раскатку, ну а далее в печь. З-з-запах от печений, правда… душный идет. Я ведь, почитайте, уж с десяток лет как здесь лавку держу, а прежде – у отца в помощниках бегал. И ни единой жалобы еще на мой хлеб!.. Бывало, вестимо, злые языки напраслину возводили – но оно ведь завсегда так, завистников хватает. Благодарение Господу, не верит народ: берет и знает, что Жак Хлебопек в муку кору древесную аль желуди не подмешивает! Да и ни к чему оно мне: люди у нас нонче на расправу скорые, особливо ежели до нашего брата пекаря дело доходит… А вы, Ваше Преподобие… прощеньица прошу… что ж это за траву диковинную в сладость подмешали?..       Спросил – и сам испугался. Дернул же нечистый такие вопросы архидьякону Жозасскому задавать!.. Тот однако, вопреки ожиданиям, не осерчал – ответил спокойно:       - Лекарство готовлю, сын мой. Снадобье горькое, а в печенье его и ребенок проглотит – не заметит.       Даже глазом не моргнул, озвучивая эту дикую ложь в ответ на ожидаемый вопрос. Но пекарь, кажется, проглотил и вполне удовлетворился: покивал понимающе, дескать, знаем-слышали, какой вы ученый человек, святой отец. Недоверчивый блеск хитрых зеленых глаз сменился даже некоторым уважением; пекарь подобострастно откланялся на прощание и вернулся к своей печи. А Фролло, снедаемый нетерпением, поскорее закутался в извлеченный из небольшой торбы плащ, загрузил вместо него свои покупки, и через минуту из лавки вышел никому не интересный мужчина неопределенного возраста, быстро спешащий по улице Сент-Оноре к одноименным воротам. А дальше – сорок минут ходу широкой дорогой, ведущей в предместья, и еще десять – неприметной узкой тропой, пересекающей довольно густой пролесок. Боже милосердный, не пройдет и часа, как он снова увидит ее!..