Контраст

Понедельник вломился в жизнь без стука. Вернее, это вломился в мою дверь Даниэль, но я притворился спящим. Я слышал, как он постоял, вздохнул и ушёл. Я не мог смотреть ему в глаза. Он был свидетелем. Не только моего позора на балконе, но и того, как я развалился на части. И именно он дал мне ту марку. Друг, который чуть не угробил, и спаситель в одном лице - слишком сложно для моей раскалывающейся головы и совести. Учёба стала единственным оправданием, чтобы вылезти из постели. Механический ритуал: душ, чистка зубов (я трижды проверил тюбик), одежда. В зеркале меня встречало бледное, почти прозрачное лицо с синяками под глазами и новым, чужим выражением - будто кто-то стёр прежнего Бена и сделал небрежный набросок на его месте. Встретил у входа Томаса. Его спокойное, доброе лицо было глотком свежего воздуха. - Бен! Как выходные? - спросил он, подходя. В его взгляде не было ни намёка на знание моего ада. Чистота. - Живем, - выдавил я улыбку, которая, должно быть, выглядела как оскал. - А у тебя? Мы зашагали вместе, и он заговорил о своей далёкой девушке, о том, как они снова поссорились из-за её ревности к его новым друзьям. Его проблемы казались такими нормальными, такими человеческими. Я слушал, кивал, и на минуту мне удавалось притвориться, что я - тоже просто человек с обычными проблемами. Пара по дирижированию у Штрауса была испытанием. Его сталелитейный взгляд пробуравил меня с порога. Я боялся, что он почувствует мою испорченность, разглядит следы химического безумия в моих зрачках. Но когда я взял в руки скрипку, произошло чудо. Музыка, холодная и строгая, как сам Штраус, стала жёстким каркасом. Она не позволяла рукам дрожать, мысли - расползаться. Я играл, не думая, отдаваясь дисциплине нот. И когда прозвенел звонок, Штраус кивнул мне - коротко, почти не заметно. Но это был знак. Знак, что не всё потеряно. Что здесь, в этой аудитории, я всё ещё могу быть цельным. Но стоило выйти в коридор, каркас рассыпался. Звуки, голоса, смех - всё било по незажившим нервам. Я шёл, уткнувшись взглядом в пол, и вдруг услышал слишком знакомый смех. Даниэль. Он стоял в окружении людей, сияя, как новогодняя гирлянда, и что-то рассказывал. Я резко свернул в ближайшую дверь, оказавшись в пустом кладовом помещении. Прислонился к прохладной стене, давя подкативший к горлу комок паники. Я не мог. Не мог сейчас. Весь день я был тенью. Отвечал на парах, когда спрашивали, ел в столовой, глотая безвкусную пищу, потому что надо было поддерживать силы. Но внутри была одна сплошная, оглушающая тишина. Тишина после взрыва. Сообщения от Кристианы я удалил, не читая. Диалог стёр. Её контакт занес в блокировку. Единственный способ не рехнуться окончательно - сделать вид, что её никогда не было. К вечеру силы окончательно покинули меня. Я побрёл в общагу, мечтая только о том, чтобы добраться до кровати и провалиться в небытие. Но у входа, куря у столба, стоял он. Оливер. Он стоял в небрежной, слишком крутой для нашего района позе, и дым от его сигареты стелился в холодном воздухе. Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, но я знал- он меня видит. Всё во мне сжалось в ледяной ком. Ноги стали ватными. Память выбросила обрывки: его губы, его взгляд вблизи, его голос за завтраком: “Мы - ничего, Бен”. Он обернулся. Его разноцветные (нет, карие, просто свет падал так) глаза встретились с моими. Ни насмешки, ни злорадства. Просто констатация. “Вот ты где”. Я сделал шаг назад. Потом ещё один. А потом развернулся и пошёл прочь. Быстро. Потом почти побежал. Не в общагу. Просто прочь. Куда угодно. Я бежал, пока в боку не закололо, а дыхание не стало рваным и горячим. Забрёл в какой-то безлюдный сквер, плюхнулся на замёрзшую скамейку и, наконец, позволил себе затрястись. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Он пришёл. Зачем? Чтобы посмотреть на жалкое зрелище? Чтобы напомнить? Чтобы… что? В кармане завибрировал телефон. Неизвестный номер. Сердце упало в пятки. Я смотрел на экран, пока звонок не сбросился. Через минуту пришла СМС с того же номера: “Это Оливер. Успокойся, я не преследую. Просто хотел вернуть твою зажигалку. Она осталась у меня. И… посмотреть, жив ли ты после субботы. Даня говорит, ты прячешься. Не надо.” Я уставился на эти слова. “Не надо”. Просто и безапелляционно. Я сжал телефон в руке, почти желая, чтобы он треснул. Потом медленно, буква за буквой, набрал ответ: “Жив. Зажигалку выкинь. И оставь меня в покое.” Отправил. И сразу же выключил телефон, словно отрезав последний канат, связывающий меня с тем кораблём, на котором я сгорел. Но даже с выключенным телефоном, в тишине сквера, слова “Не надо” продолжали звучать у меня в голове. Не как приказ. Как просьба. Слабый, чужой голос в кромешной тишине моего личного ада. Я сидел там до самых сумерек, пока холод не проник сквозь куртку и не прогнал меня. Я пошёл назад, к общаге, уже тёмными улицами, чувствуя себя не сбежавшим, а окончательно потерянным. Он нашел меня. И теперь, даже если я буду прятаться, я буду знать - кто-то уже видел меня самого донного. И этот кто-то, против всего моего ожидания, не прошёл мимо.