Love my music

       — Скажи, Эмма… Я ведь хороший король?       Пальцы тут же остановились, когда сказавший эти слова заговорил — Куромаку прекратил играть; в комнате стало намного тише: теперь не звучала первая часть «Лунной сонаты» Бетховена, которую так любил трефовый король. Которую всегда — по привычке — исполнял самой первой, когда садился за пианино, чтобы порадовать слушателя этой меланхоличной, но в тоже время успокаивающей мелодией.       Хоть она и отражала его теперешнее состояние души, сейчас ему было не до неё: нахлынувшие мысли и вопросы отбили всё желание к погружению в мир истинного искусства.       Он не обернулся, но был уверен: муза отложила вязанье и подняла взгляд своих красных глаз на него, что всегда выражали учтивость к несчастью, случившемуся со знакомыми.       — В каком смысле? — раздался приятный, ласкающий слух голос Эммы. Как всегда она выказала готовность выслушать о том, что на данный момент волновало Куромаку.       Если бы он её любил, а не видел лишь как приятного собеседника, близкого приятеля и источник вдохновения — точно бы предложил встречаться (а может, даже и женился бы). Ведь по стандартам трефового короля пиковая дама — настоящий идеал во плоти. Такой — по его соображениям — должна быть каждая девушка. Она красивая, с чувством вкуса в одежде (некоторую из которой шьёт самолично по собственному дизайну); всегда опрятная и очень тщательно следит за собой; участлива к чужим бедам и несчастьям и умеет поддержать живой диалог столько, сколько требуется (и не как Пик, которая в желании помочь всем и абсолютно любому как бы «распыляется», нет. С Эммой ты всегда ощущаешь, что всё её внимание направлено именно на тебя и что твои негодования тоже заставляют негодовать саму даму масти пик). К тому же она была едва ли не единственной, кто вполне может понимать, что он имел в виду и что чувствует в данный момент.        — Да просто… Я недавно поругался с Зонт, — Куромаку почувствовал какое-то странное и непонятное (но вместе с тем и неприятное, как укол) напряжение в груди, когда произнёс имя своего валета. — Обычное дело.       Наконец он повернулся лицом к собеседнице — та снисходительно и понимающе кивнула на его слова. Гладкая кожа, короткие, подстриженные под каре, чёрные волнистые волосы. Одежда — длинный тёмно-серый свитер с широким горлом и большим принтом в виде её масти на груди, чёрные легинсы и красные сапоги, что едва не доходили до колен.       Любой бы залюбовался ею… Даже невольно.        — И что же случилось на этот раз? — спросила Эмма, ещё, видимо, не до конца понимая связь между неожиданным вопросом Куромаку и его ссорой с валетом.        — Да началось всё, казалось бы, с мелочи… — сказал Куромаку, немного стушевавшись от не совсем приятных воспоминаний, однако быстро взяв себя более-менее в руки. — Я как всегда попросил её сделать звук в своей… Как там её? — а, колонке! — потише. Потому что у меня уши чуть ли не вянут от этих завываний. Это же форменный ужас!.. Искусства и самовыражения тут и близко нет!.. И куда только всё катится?! Почему?.. Что мы оставим потомкам?..       — Куромаку, — остановила его Эмма. Её голос был весьма добродушен, но отнюдь не податлив, — ты опять отвлёкся от сути.       Часто бывало так, что, разгорячившись, он не совсем следил за сказанным и высказывал наболевшее в довольно произвольной форме, непоследовательно, что нередко отдаляло от основной темы и мешало докопаться до зёрен его мыслей, понимать их, а самого трефового короля — воспринимать всерьёз (без чёртового прозвища «Королева Драмы», которое, кажется, прилипло к Куромаку настолько плотно, что уже и не отлипнет никогда, сколь ни пытайся).       Он прекрасно об этом знал, но ничего не мог с собой поделать: излишняя впечатлительность и чрезмерная эмоциональность часто брали вверх над рассудком и его действиями, не редко — и тем, что говорил.       — Да-да. Извини, пожалуйста. Меня и правда не туда понесло. Опять, — пристыдил он себя, очевидно, соглашаясь со словами пиковой дамы.       Эмма встала с кресла, перешла всю комнату, подойдя к нему, и мягко взяла за руку, так как знала — подобный жест успокоит его, и парень ощутил приятный, чуть сладковатый цветочный запах, исходящий от неё.       «Волшебно…» — промелькнуло в голове трефового короля с переполняющим благоговением. Да, она само совершенство… Во всём. Его муза — икона, ни иначе.       — Начни заново… Что у вас там случилось?       — Хорошо. Итак, — начал свою историю с самого начала Куромаку, а высвободив кисть, принялся подкреплять рассказ довольно эмоциональными жестами и живой (даже чересчур) мимикой. Но на сей раз всё было чётко и более чем по делу: — Зонт включила колонку на весь дом. Я, не выдержав этого, зашёл к ней в комнату и попросил: «Зонт, сделай, пожалуйста, музыку потише хотя бы немного. Тебе же ничего не стоит, а мои уши отдохнут от этого набора звуков и слов без смысла». А она в ответ подняла наглые глаза и… И сказала: «Я что, не имею права слушать то, что мне нравится, в доме, в котором живу?». Ну а я что? Рассердился из-за её интонации и будто бы пренебрежительной манеры, признаюсь. «Это, в основном, мой дом. И правила — в подавляющей части — диктую именно я» — не помню, как мне удалось более-менее сохранить спокойствие — уж такой наглости от неё я не ожидал!.. Она в ответ — ещё наглее! — «Но ты тут живёшь не один, чел».       Куромаку рефлекторно скривил губы, когда повторил слова своего валета. Особенно на том самом, с которым та обратилась к нему. «Чел»… Его передёргивало от подобной «нецензуршины», что — по его скромному мнению — портила язык, делала очень грязным, небрежным, невосприимчивым для нормального слуха и совсем не прибавляла ума тому, кто выражается таким образом.       — «Я, сестрёнка Клео и Матрасик — мы же тоже живём под этой крышей. И что, нам запрещено делать то, что хотим и любим? Не имеем права на голос? А ты у нас, оказывается, король-тиран во плоти, Куро. А я и не знала.»       Куромаку вспомнил, — выудив из памяти данный облик практически до единой мелочи, — каким была мимика лица валета в тот момент: приподнятые, будто бы в насмешке и пренебрежении, уголки губ; глаза же сияют нескрываемым лукавством или, можно сказать, неким азартом.       Ей совсем не стыдно за свои слова — понял он в ту секунду, оскорбившись не на шутку (что случалось не так уж и редко).       — Теперь понятно, в чём тут дело, — произнесла Эмма — «видение» Куромаку в мгновение растаяло, как только сказанное ею достигло его ушей.       — Что «понятно»?       — Тебя ранила её шутка, что ты — король-тиран. И поэтому ты пытаешься доказать и ей, и себе, — по большей части самому себе — что это вовсе не так. Что ты отнюдь не деспот.       — Она не шутила! — вскипел Куромаку, покраснев от злости до макушки своих коротких, белых, прилизанных волос. — Это было самое настоящее неуважение, Эмма, дорогая моя! Мне претит подобное бестактное, наглое, почти ничем не оправданное и глупое до абсурда сравнение! Я что, не могу постоять за свою честь и негодовать, когда меня в прямом смысле оклеветали и оскорбили?       Возможно, он действительно отреагировал или повёл себя как-то неправильно. Или же заслужил такое обращение. Но это всё равно несправедливо. И весьма обидно.       — Ты слишком многого ждёшь от Зонт, — ответила пиковая дама, всматриваясь в его лицо своим проникновенным и понимающим взглядом. — Если у неё всегда язык подвешен, — притом хорошо так подвешен — то не стоит даже думать, что она будет подбирать слова. Что у неё на словах — то и на языке, как говорится, и тут уж ничего не поделаешь. Прими её такой, какая она есть. И не сердись на то, что она не соответствует твоим ожиданиям.       Прими такой, какая есть, и не сердись…       А Куромаку не мог смириться. Не мог простить всю эту язвительность, лодырничество, неуважение, «грязную» манеру речи. И — что самое главное — непослушание с отсутствием вкуса. Нет, на подобное — как ему казалось — нельзя закрывать глаза и делать вид, будто это — вполне нормально.       Как же сильно Зонт не соответствовала стандартам и идеалам своего короля…       Начиная с того, как она выражается, и заканчивая тем, как одевается — всё в ней было не так. Этот молодежный сленг и новомодные словечки, засорявшие её фразы (даже в которых, казалось бы, прослеживалось здравое зерно), бесили Куромаку. До дрожи бесили. А что говорить о внешнем виде — чуть мешковатой коричневой ветровке, свободных тёмных штанах и сине-белых кедах и прямых, довольно длинных бирюзовых волосах, собранных в простой неаккуратный хвост? Девушки не должны так выражаться; не должны такое носить и выглядеть подобным образом. Так… Неподобающе.       Но Куромаку хотелось, чтобы Зонт была больше похожа на представительницу прекрасного пола. Чтобы в ней хотя бы чуть-чуть улавливалась женственность, прослеживались — ну хотя бы! — зачатки манер.       Разве он многого просит?       Однако о том, чтобы его валет стала почти идентичной копией пиковой дамы (по совместительству — музы) Куромаку может лишь мечтать. И это огорчает. Ведь оба — и он и она — слишком разные, чтобы не конфликтовать на почве взглядов и интересов.       Как же жаль. Ведь тогда бы стало гораздо легче… Тогда не было бы никаких взаимных пререканий. Тогда бы он не сидел здесь и не «плакался» Эмме.