За четыре дня

— Ляг, отдохни. Женский голос звучит тихо-тихо, успокаивающе. Холод пробирает до самых костей, а кровь горячая, словно пламя. Жгучая боль и контрастность дурманят голову, кружат сознание, захватывают и уносят куда-то далеко-далеко. А перевязать-то и нечем. Ёсано с усердием рвёт тряпки, поглядывая, как постепенно закрываются глаза у мальчишки. Но не смертельно. Жить будет. Рядом ещё пара детских глаз, смотрящих с беспокойством и сожалением. В них затаился страх. — Терпи, — бросает девушка, и льёт из фляжки прямо на рану. Жжёт невыносимо – парень вздрагивает, но не издает ни звука, плотно стиснув зубы. Он уже привык. Ничего, всё заживёт. Заживало ведь раньше. Деревянные полы едва слышно поскрипывают от осторожных шагов. Привычка ходить тихо – необходимость. — Не трогайте его, пусть поспит, — врач заканчивает работу и пытается вывести ребят из комнатушки. — Не надо, не уходите, — мальчишка хрипит, откашливается, но улыбается через боль, — Не хочу быть один. На пыльную кровать, застеленную старой дырявой простынью, присаживаются две фигурки. Одна такая маленькая-маленькая, хрупкая, робкая, словно фарфоровая куколка. Волосы в хвостики собраны небрежно, просто, а глазки блестят, будто плакать собралась. Губки плотно сжаты, личико бледное, с тоненькими такими чертами. Девочка смотрит на грязную от чужой крови тряпку и слегка подрагивает. Вторая фигурка не менее хрупкая – светлая такая, милая. Мальчик с волосами, подобными солнечным лучикам, глядит точно также. Они смотрят, и молчат. Но и без слов понятно, что им страшно. Страшно, что в любой момент сюда могла бы зайти та самая старушонка с косою, и увести своей костлявой рукою их брата за собой. Да, брата. Потому что роднее друг друга у них уже никого не осталось. — Ну чего вы сидите, как над покойником? – тишину нарушает хриплый голос, и паренёк приподнимается, желая сесть. — Тебе ведь больно! — девчушка от такого действия пугается ещё больше. — Больно, конечно, но что мне теперь, отлёживаться вот так? Они рассматривают его так, будто впервые: усталый, вялый на вид, но подвижный и живой внутри. — Ну-ну, не плачь, солнышко...— он мгновенно меняется в лице, когда девочка таки даёт слезам волю. — Чуя, скажи, — Кенджи озадаченно смотрит на названую сестру, которую парень гладит по голове, пытаясь успокоить, — Ты знаешь, когда кончится война? — Да, — Кёка подхватывает такой разумный вопрос, — Скажи! — Скоро. Всё ведь свой срок имеет, значит, и это закончится. Дверь отворилась с тяжёлым скрипом, и холодный поток ворвался в комнату. Молодой человек как можно скорее закрыл "врата в ледяной ад", отряхнул снег со штанов и ботинок, поставил автомат в угол и прошёл вглубь комнаты. — Они мимо прошли, я до дороги за ними следовал... — говорит Ацуши, усаживаясь на лавку рядом с Ёсано, — Как он там? — Жить будет. «Жить будет» — слова, с которыми Накахара Чуя идёт всю войну. Начиная с самого её первого дня и заканчивая настоящим моментом. Солдаты царской армии для него, как звери: дикие, беспощадные, неумолимые. Но что делать? У него больше нет крепкого родного плеча отца. Нет нежных заботливых рук матери. И ему нельзя плакать, нет. Кёка может плакать, Кенджи порою проронит слезу. Даже юноша по имени Ацуши, отчаянно отстреливающийся, способен оплакивать тех, кто умер рядом с ним. А Чуя не плачет. Чуя бьёт в ответ. Потому что ему больно. За них больно больше, чем за себя. Больно видеть эти лица. Исхудалые, бледные лица детей, оставшихся без семьи и дома. Детей, осквернённых страшным созданием под названием «война». Он – один из них. Но отличается этим самым «жить будет». И говорит каждый раз примерно одинаковое: “Все будем. Все-все. Будем гулять по саду тёплому, яблоки рвать будем, да? Война кончится, я знаю. Много кого потеряли, но, ребят... Надо идти дальше. Надо бороться. Надо жить.“ Надо жить тогда, когда враг окружает тебя. Надо жить тогда, когда ты тратишь последние патроны. И даже тогда, когда холодная сталь пробивает твоё ещё тёплое, разгоряченное боем тело, и ты, шипя от боли, ползешь по снегу прочь, оставляя за собой багряный след. Жить тогда, когда кажется, что и не живёшь больше. Накахара бьётся до последнего, пули отводя своей способностью от товарищей. Сам кровью истекает, но всё-таки живёт. Живёт, и чувствует, что жив. И помогает, участвует. Не бросит, не закроет глаза прямо здесь и сейчас. Не сдаваться – задача не из простых, но шестнадцатилетний одарённый с ней справляется поистине мужественно. — Измотался ты совсем, Чуя, — Ацуши говорит едва слышно, будто боясь потревожить чей-то сон, — Не стоит так изводиться... — Никого больше не ранили, и славно, — рыжеволосый на такое заявление только усмехается. Это ведь уже норма. В домике среди деревьев гаснет свет. Укрывшиеся там люди спят, но сон их совсем уж тревожный, трепетный. У каждого свои переживания. Лишь Накахара заснуть не смог – неимоверно болела его рана, так беспощадно нанесённая чьей-то тяжёлой рукой. Парень лежал неподвижно, вслушиваясь в ночную тишину. Сердце забилось чаще, когда он отчётливо уловил хруст снега за окном. «Они нас нашли...» — отчеканил он сам себе мысленно, и подорвался с кровати, наплевав на боль. Встал у стены, около окошка, и снова затих. Кто-то медленно крался к углу избушки. Мысли у Чуи в голове зароились бешено – каждая секунда была на счету. Парень украдкой глянул в окно – человеческий силуэт скрылся за углом. «Он один? Подрывник что-ли?» — соображал Чуя, тихонько пробираясь к двери. Решение его было непоколебимым: увести эту нечисть подальше от уставших замученных товарищей. Подсознательно как-то, неосознанно, но он ловко юркнул к двери и, бросив сперва взгляд на автомат, вышел прочь. Вышел навстречу врагу без оружия. Солдат и вправду был один, но цель имел иную: расстрелять мирно спавших партизан. — Нашли таки, — Чуя скалится, как пёс, готовый накинуться на врага в любой момент. Мужчина направляет на него оружие, но выстрелить не успевает – оно буквально вырывается из его рук. — Т-ты... Ты... Тот самый... — без автомата солдат напоминает ребёнка, у которого отняли игрушку и напугали до побледнения. — Я, — вокруг парниши уже всё на куски разлететься готово, алое свечение всё сильнее. Он отрывает человека от земли. Бежать нет смысла – не поможет. — Где остальные? — спрашивает Чуя, глядя в глаза, наполненные ужасом. — На опушке... — боец оставляет какие-либо попытки сопротивления. — Вот такие из вас товарищи, кха! Лёгкое движение рукой, и солдат падает обратно на землю, наверняка не без ушибов. — Зверьё, — шипит парень, и резко ударяет его ногой. Солдат дёргается от боли, но хватает противника за ногу обеими руками. Чуя теряет равновесие и падает. Как глупо. Как глупо было строить из себя героя, когда ты в сущности ничего изменить не сможешь. — Зверьё говоришь? — страх на его лице быстро исчезает, когда ему удается обездвижить и без того раненного противника, всё крепче сжимая руки на чужом горле. Парень как-то странно спокоен, не дёргается, и лежит почти смирно. — А ты, значит, умирать не боишься? — насмехается боец. Но фраза обрывается неожиданным хрипом. Да, именно зверьё. Накахара лихорадочно вдыхает воздух и часто моргает, не желая глядеть на окровавленное тело. Даже ножа из него вытаскивать не станет – противно уж слишком. Вспомнив о том, что сказал солдат, парень снова начинает соображать: «Если он не вернётся, сюда подтянуться ещё. Нужно увести их подальше» — он поднимает с земли автомат и возвращается в дом, дабы разбудить кого-нибудь ещё, ведь одному ему просто так не справиться. — Они знали, что мы будем спать, и решили всё сделать тихо, — шептал рыжий, то и дело хватаясь за рукав Ацуши, чтобы не утопнуть в глубоких сугробах. — Нам бы найти наших ещё... — Накаджима идёт медленно, тщательно ступая по снегу, чуть пригнувшись. — А с этими что делать? — Стой! — его рука едва не заставила парнишу свалится в сугроб наперевес с автоматом. Вокруг костра сидели человек десять, не меньше, и беседовали довольно живо. — Разделимся? — Ацуши шепчет у самого уха, так, чтобы ни один посторонний слух не уловил их присутствия. — И уведём? — Да. А встретимся у реки, к рассвету. — Хорошо, я понял. Юноша поднимается и свистит, так что его моментально замечают. Чуя же ползёт по снегу в сторону, чтобы зайти с другого края. Раздаются выстрелы. Ацуши умудрился задеть двоих, ещё трое последовали за ним вглубь леса. У рыжего же сердце в пятки уйти готово: он опять остался один. Из-за большого сугроба дрожащими руками наводит орудие на какого-то солдата – убит на месте. По нему открывают огонь, но пулями его не возьмёшь. Давно уже известно, что рыжего дьяволёнка застрелить можно разве что во сне. «А если это не всё?» — с опаской думает Чуя, со всех ног бегущий прочь с места расстрела. Всех положил, подчистую. Порой ему казалось, что это нечестно, и он самый жестокий из всех убийц. Потому что шансы неравны. Но с какой стати ребёнок идёт на пятерых здоровых мужчин? Об этом парниша не думал. В горле жгло, руки и нос замёрзли, а ноги уже еле двигались. Но нужно было дотянуть до реки. Там его встретит Ацуши, и они вместе вернуться к остальным. И будут жить дальше. Или нет? Невдалеке послышался громкий собачий лай и выстрелы. Накахара остановился, плюхнулся в сугроб и затих. Сердце колотилось, как бешеное, дышать было тяжело. «Сколько же их... Куда мы попали...» Парень смекнул, что к реке ему не пройти. И что Ацуши наверняка либо уже повернул назад, либо застрелен. Чуя готовит автомат – если стоять, то до последнего, пусть даже из этого сугроба. Усталость била по юному бойцу беспощаднее клинка – сил уже просто не осталось. Но он отстреливался до заветного крайнего патрона. Убивал и людей, и их верных собак. И каждому мысленно кричал «хватит». Хватит идти сюда, к нему, к своей смерти навстречу. — Чуя Накахара – руководитель одного из отрядов сопротивления. Живьём возьмём, — это было последнее, что парень услышал перед тем, как в глазах потемнело окончательно.