За четыре дня

— Говорят, человек неизменно приходит в этот мир одиноким, и одиноким всегда умирает. Остальное же – мимолётно. Январский снег мягкими хлопьями облепил оконце царских покоев, отчего просторный сад не было из него видно. На столе, в углу, в подсвечнике таяли пара свечей, рядышком стояла старенькая баночка с чернилами. Тёплый свет падал на потрепанные временем листы и витиеватые красивые буквы, написанные умелой рукой. — Вы находите своё состояние одиноким? — тихим голосом спросил писарь, в очередной раз опуская перо в чернильницу, — Ваше величество, ужель вам стало холодно и мучительно в вашем любимом городе? — Определённо, есть во мне что-то такое, — монарх в своих белых одеждах бесшумно бродил по комнате, — Сердце у меня не на месте. — То-то я гляжу вам и не спится. — Это лишь малая часть всей беды. В государстве сейчас неспокойно, ты и сам знаешь. Мне всё кажется, что я один, что некому больше разрешить разногласия и установить справедливость, мир на этой земле, а только нет мне здесь поддержки... Хм, я, помнится, отправлял тебя на дальнюю заставу, в Шанрон, или моя память снова грешить вздумала? — Отправляли-с, да только я подзатянул с поручением, — писарь отложил своё перо, — Помилуйте, завтра же выезжать будем. — Чу́дно, — Фёдор Михайлович сразу повеселел, уселся на стул и опустил руки на колени, — Чем скорее вы, голубчик мой, всех под суд мне доставите, тем скорее душенька моя успокоится. Негоже преступников среди простого народа держать, а мирный люд зазря обвинять. — Пренепременно. Три дня прошли относительно спокойно. Жизнь в крепости текла однообразно, но была в этой однообразности своя особая привлекательность, возвышающая её над местами наиболее активных стычек между армией и ополченцами. Порою было ощущение, что Шанрон вообще представляет собой маленькое отдельное государство внутри Драрес, со своими порядками и обычаями. Впрочем, это не так уж и плохо, ведь безопасность – лучшее, что можно получать от крепости в столь непростое время. Дазай загорелся идеей отыскать шпиона красных и всё бродил по улицам, лавкам, трактирчикам, тайно расспрашивая нужных местных знакомых. Ему удалось выведать предполагаемую хозяйку дома, где остановился и укрывался лазутчик, и на том он пока успокоился. Разговор с Анго-саном же у лейтенанта не вышел: его то не было на месте, то он был очень занят и попросту никого к себе не пускал, ссылаясь на внимательную подготовку к скорому приезду столичного посла. Осаму такое явление несколько насторожило, но настаивать на встрече он не стал. Что же касалось Чуи, то его времяпровождение было куда более спокойным. Парень по наставлению старшего сидел дома, что называется, по хозяйству – мыл, топил, готовил, штопал, а в свободное от бытовых задач время старательно вязал свой шарф. Вечером Накахара, управившись с готовкой ужина, в очередной раз занимался вязанием, сидя в углу комнаты, освещаемой привычными лампадкой и свечами. Погода за окном вроде особо не буйствовала, а всё равно слышно было, как зловеще завывает в дымоходе ветер, в то время как основная тишина и полумрак в совокупности с ним невольно вгоняли в подобие тревожности. В сенях что-то грохнуло, отчего рыжик сильно вздрогнул и отложил вязание, уставившись теперь на входную дверь. Та вскоре тихонько скрипнула, и из-за неё показалась голова шатена в заснеженной шапке. — Не спишь ещё? — улыбнулся он, отворил дверь пошире и прошёл в комнату, снимая головной убор, — Что-то я сегодня забегался. — Как тут уснёшь, когда тебя непонятно где черти носят? — парень выдохнул с облегчением и вновь взялся за своё изделие. — Зато я не с пустыми руками, — солдат повесил шинель и достал из-за пазухи свернутый лист. — Что это? — глянул заинтересованно. — Покормишь – расскажу, — подмигнул. Чуя со вздохом поднялся и принялся исполнять просьбу. Он наполнил миску свежей ароматной кашей до самых краёв и поставил перед Дазаем, сам же уселся напротив, подперев щеку рукой, приготовившись слушать. Старший подул на кашу и заговорил: — Итак, сегодня я был у соседки брата крёстной друга одного моего знакомого... — А можно проще? — смешок. — Можно: я нашёл женщину, которая сдаёт комнату предполагаемому шпиону. — Быстро ты, — явно удивлён. — Да это ещё пустяки, ты дальше слушай. Был я, стало быть, у этой хозяйки. Рассказал ей, что и как, убедил, что я не под трибунал его сдать пришёл, ну она меня и пустила. Я тщательно осмотрел комнату и нашёл вот это, — взглядом указал на бумагу, — Разверни. Подросток осторожно взял свёрток в руки и послушно развернул, тут же едва не открыв рот в изумлении. На потрёпанном листе явно от руки была вычерчена карта крепости со всеми возможными входами и выходами, а недалеко от неё обозначены пара деревенек. — То-есть... — Это твой шанс бежать, Чуя. Парень явно пришел сюда подготовленным и ищет среди пленных кого-то, кто ему нужен. Думаю, он не станет возражать, если ты присоединишься. Я дам тебе всё необходимое в дорогу, а потом мы с Рюноске прикроем ваш отход. Никто ничего и не заметит. Хорошо? — Хорошо, — отложил карту. — Что-то я не вижу радости на твоём лице, — озадачен. — Нет, я... Я очень рад, — парнишка натягивает улыбку и встаёт из-за стола, дабы убрать посуду. Чуя не сразу признался себе, что уже попросту привык к Осаму. Привык к этой его солдатской манере речи, такой выдержанной и спокойной, собранной, не дающей сомневаться в его намереньях. Привык к тому, что рядом с ним всегда всё решаемо, и любые невзгоды кажутся не такими уж страшными. Привык гулять в его компании, не боясь за свою жизнь, и безропотно брать его за руку. Вечерами же привык слушать его рассказы и частенько засыпать на его плече, а утром просыпаться уже в постели. Вот такая по-доброму наивная детская магия получалась, но, сказать по правде... Она, кажется, была сейчас необходима, как воздух. А расставаться... Нет, теперь рыжик уж точно не хотел этого. И, помня о данном обещании, стоило бы сказать лейтенанту, но Накахара никак не мог пересилить себя и сделать это, постоянно ссылался на «неподходящие моменты». Время же неумолимо шло к тому, что разлука осуществится совсем скоро. С такими тревожными размышлениями парень никак не мог заснуть. Он ворочался с бока на бок, зарывался в одеяло, открывался снова. Не получается. Подросток, отчаявшись, садится на постели и всматривается давно уже привыкшими глазами в мрак комнаты. Дазай сейчас спит на привычном месте, там, на лавке у стены, и не слышно в тишине его присутствия. Сердце сжимает непонятный страх – Чуе снова кажется, что он остался совсем один, а темнота добавляет этому страху «красок». — Не спится? — стоит голосу вдруг раздаться среди ночной тиши, как все страхи тут же отступают. — Да, — чувство такое, будто камень с души сняли, — И тебе? — И мне, — Осаму вздыхает, завозившись, и тоже садится, — Что у тебя? — Даже не знаю... — щемит, очень больно щемит молчание о важном, но сказать-то ещё страшнее, оттого он лишь плечами пожимает, — Просто тревожно что-то. — Вот и мне тоже, — кивает как бы сам себе, — Это нормально. Завтра важный день, и... — Дазай, — рыжик не даёт ему договорить, обратившись шёпотом, — Можно тебя попросить? — Конечно. О чём? Парень, хоть этого и не видно, очень смущается своего желания, но всё-таки шепчет: — Ложись ко мне... Пожалуйста. У Осаму не то чтобы глаза на лоб лезут, а всё ж он немного удивлён. Однако как-либо комментировать просьбу он не стал и молчаливо перебрался на печь, улёгся на спину и выдохнул умиротворенно, ощутив у себя под боком прильнувшее рыжее чудо, чьего присутствия ему и самому не хватало. Дазай позволил парню положить голову себе на плечо и сам обнял, прижал к себе и улыбнулся. — Спи, — шепнул он, поглаживая по голове, — Уж скоро на воле будешь, нужно сил набраться. — Я... — сердце стучит в разы быстрее, пальчики сжимают ткань рубахи на чужой груди, но всё не получается собрать волю в кулак и признать, что ему здесь, с ним, куда лучше, — Я волнуюсь. — Нечего тебе волноваться, всё будет хорошо. «Скажи, скажи, скажи!» — кричит разум, но неуверенность и страх мешают мальчику собраться с мыслями. Вдруг шатен не так его поймёт? Вдруг не позволит остаться? Он ведь говорил, что не хочет рисковать, поэтому будет лучше, если Чуя уйдёт? Да, это правда разумно, но... Неизвестность пугает даже сильнее предрешенного исхода. И пока рыжик лихорадочно пытается справиться с собственными противоречиями, солдат успевает заснуть, поэтому каждое вопрошаемое сомнение остаётся без ответа. Ему так и не удалось поспать в эту ночь. До самого рассвета он пролежал, не смыкая очей, чувствуя от этого своеобразную усталость, но продолжая думать обо всём. Сердце чаще забилось, когда солдат во сне повернулся и мягко обнял двумя руками, уже по привычке. Чуя словно задыхался. Он боялся даже представить себе, что случится, когда их пути разойдутся. А вдруг Дазая всё-таки раскроют, и назовут за помощь ему предателем? Вдруг приговор его будет столь же суров, но Чуя попросту не сможет помочь ему? Вдруг снова куда-нибудь отправят, и они больше никогда-никогда не встретятся? Накахара не отрывает утомленный взгляд от лица шатена, что снова так близко, и, едва касаясь, водит по чужой щеке. — Нет у меня никого больше... — шепчут непослушные губы едва слышно, — Семью не сберёг, товарищей потерял, так теперь и тебя оставлять велено. А я не хочу один, снова, понимаешь? Не смогу я... Без тебя. Тихонько прижавшись к спящему он вновь замолкает, лишь изредка нарушая тишину негромкими шмыгами. Так проходит какое-то время, а потом парень вздрагивает от того, что его начали гладить по спине. — Что случилось? — Дазай лежит, не разлепляя век, и голос его спросонья звучит несколько иначе, — И не отнекивайся. Я слышу, что ты плачешь. — Вовсе я не плачу! — от такого вопроса мальчишка сразу же тушуется и замирает, не издавая больше выдающих его звуков, — Просто холодно. — Чуя, — лейтенант со вздохом открывает глаз, — Правду. Рыжик прячет личико на чужом плече и вздыхает. — Мне... За тебя страшно. — Чуя, я кто по-твоему? — улыбается. — Ты... С-солдат? — А ещё? — Ты лейтенант... — немного растерян. — Ещё? — Ты... — кажется, он догадался, — Ты взрослый. — Во-от, молодец, — похвально треплет по волосам, — Я взрослый человек, я мужчина. Я могу защитить себя? — Можешь, — говорит тихонько. — А могу вообще не допустить такой ситуации, где придётся себя защищать? — Можешь, — вздрагивает вновь, потому как Осаму опять зарывается носом в рыжие волосы. Так приятно... — Умничка, — голос у него сейчас такой чудный, ласковый, добрый, — Не бойся за меня. Тебя в обиду не дам и сам не нарвусь, веришь? — Верю. Узнав о бессонной из-за страхов ночи Дазай слегка огорчился и оставил парня дома досыпать, наказав никуда не выходить до его возвращения. На улице последнее время было слишком суматошно, уж больно все суетились из-за столичного гостя, а страдали от этого невинные люди. То огромные тяжёлые бочки покатят и сломают кому-нибудь хилую телегу, то буйные кони притопчут кого, а то и вовсе сами солдаты дебош не пойми из чего устроят и изобьют друг друга в кровь. Странные дела творились, неспокойные. Осаму, конечно, боязно было оставлять мальчика одного, но необходимое само себя не сделает: нужно было застать предполагаемого шпиона и провести нечто вроде переговоров. Основная гражданская часть города, в отличие от военной, ещё спала и была тихой. Лишь изредка на улочках можно было увидеть торопливо шагающих людей, но и те были лишь хозяевами рано открывающихся здесь лавочек и магазинов. Офицера в серой шинели они обыкновенно встречали уважительными взглядами. Шатен добрался до нужного дома минут за двадцать, окинул его глазами ещё раз: высокий, каменный, с мощной парадной дверью. Хозяйка, овдовевшая богатая дама, сама здесь фактически не жила, а только сдавала комнаты. Спрос был хороший, особенно сейчас, когда на поступивших в крепость и выздоровевших солдат порой не хватало мест, так что получался вполне неплохой заработок. Дазай же отбросил мысли о прибыли и, сняв шапку, потянул за ручку двери. Та сразу поддалась, пропуская раннего гостя внутрь. В полумраке помещения Осаму не сразу сориентировался, но быстро нашел нужную лестницу и побрёл наверх. Чуя тем временем изо всех сил пытался поспать ещё, спрятавшись под одеялом, и у него даже вроде стало получаться, но характерный грохот заставил в недоумении приподняться. — Так быстро? — пробормотал он и, отбросив одеяло, спрыгнул с печки. Прислушался. Звук повторился, и Накахара насторожился, осознав, что кто-то наглейшим образом ломится к ним в дом. Вдохнув поглубже, парень вышел в коридорчик и юркнул в сени, встал у входной двери и затих, снова прислушиваясь. — Он точно дома? — молвил, судя по голосу, молодой парень. — А где ж ему быть в такую рань, скажи на милость? — второй, явно раздраженный голос, был знакомым, — Надо будет, так я его из-под земли достану! — Ничего, сейчас откроем, — третий, сиплый бас, напугал рыжика больше всех, поэтому он принялся поскорее сам отпирать замки. Всё произошло очень быстро: дверь распахнулась как раз в тот момент, когда здоровенный широкоплечий мужик уж было предпринял попытку пихнуть её всем своим весом, за что и поплатился, с размаху влетев в сени, вдобавок споткнувшись о постеленный у входа обрезок старой ткани для вытирания ног и смачно впечатавшись после своего грандиозного полёта в пол. Немая сцена длилась секунд пять – Чуя растерянно хлопал глазами, и без того нервный Анго-сан постепенно рдел от злости и стыда одновременно, а молодой солдат рядом с ним пытался не засмеяться в голос. — Здравствуйте, — наконец нашел в себе смелость заговорить парнишка, проводив глазами поднявшегося и выходящего назад на улицу солдата, — Что вам угодно? — Вот ты мне как раз и нужен, — Сакагучи поправил очки, вдохнув, чтобы успокоиться, и шагнул за порог, жестом указав спутникам ждать снаружи, — Разговор есть. — Со мной? — Накахара не мог скрыть своего удивления, — О чём же? Офицер ему не отвечает, в полнейшем молчании бесцеремонно проходит в дом. — Чаю сделай, — садится на стул, на что тот жалобно скрипит, — Хозяин, гляжу, не дома? — Вам-то что за забота, — сразу нахмурился, после удалился за кружкой в кухоньку. — Покорнейше благодарю, — когда чай оказывается на столе, его недовольство сменяется спокойствием, — Присаживайся. — Я постою, — рыжик не желал даже смотреть на него. — Как угодно, — отпивает из кружки, — Я здесь не просто так, Накахара Чуя. У меня есть к тебе предложение. — Всецело внимаю, — фраза вырвалась как-то слишком резко. — Тон-то поубавь, — фыркнул, — В моих силах было вытащить тебя из тюрьмы по прихоти твоего хозяина, в моих же посадить обратно на цепь. Или ты думаешь, что мы о вас ничего не знаем? — В каком смысле? — Как же, — снова умиротворённый глоток чая, — Ваши отношения значительно отличаются от отношений всех остальных солдат и их поддоверенных. Между вами есть некая... Особая связь. Чуя сразу непроизвольно напрягся, пытаясь понять: не ошибся ли он только что и услышал именно это? — У меня глаза и уши повсюду, — после этой фразы у рыжика вырвался смешок, — И я знаю замечательные вещи о ваших с лейтенантом похождениях, о том, насколько сильно вы успели сблизиться. — Не всему, что слышно, можно верить, товарищ майор, — тяжело было сдержать нервный смех, но он справился, — Так значит вы пришли обсудить наши с Дазаем отношения, я правильно понял? Не волнуйтесь, советов не требуется, мы отлично справляемся сами. Но если хотите, мы обязательно подождём Осаму, и вы поведаете ему о своих услугах в сфере обеспечения чужого семейного счастья. Анго чуть чаем не поперхнулся, но тактично промолчал. — Я, право, ушёл от главной темы. Предложение следующее: ты возвращаешься к жизни заключённого по собственной воле, и грязные слухи о вас гарантированно не портят репутацию Дазая. Чуя страдальчески-раздреженно закатывает глаза. Наклоняется пониже к нарушителю своего спокойствия, сжимает ему плечи двумя руками и шепчет у уха: — Грязнее вашей работы и слухов-то не придумаешь, Анго-сан. — Убери от меня свои ручонки, — шипит, прямо как змея, на которую с силой наступили, — Тебя вообще не смущает тот факт, что это может сыграть дурную шутку в его жизни? Ты даже не отрицаешь мои слова?! — Я правда не знаю, какая часть вашего усыхающего мозга сумела придумать столь нелепый шантаж, — вздохнул с наигранным сожалением, — Но мне вас действительно жаль, потому всё же предупрежу: только пикнете что-нибудь непотребное о нём, и я лично перережу вам горло. — Угрожать мне вздумал! Ах ты... — чашка с горячим напитком начинает неярко светиться алым, что заставляет вмиг замолкнуть. — Значит так, командир, — Чуя уже откровенно устал от этого разговора, — Ты сейчас спокойно и молча допиваешь этот чай, встаёшь из-за стола, забираешь своих солдатиков и проваливаешь отсюда по добру по здорову, тебе ясно? Вот и чудно. Бурча что-то себе под нос, плац-майор после напряжённого чаепития послушно покинул чужой дом без неожиданностей. Правда, пригрозил довести информацию о таком поведении до коменданта, но Чую это не напугало от слова совсем. Он, во-первых, был доволен собой, ведь сумел отвадить неприятных людей, а во-вторых... Его сильно озадачила такая теория. Неужели какие-то люди и правда думают, что между ними с Дазаем что-то есть? «А что между нами вообще происходит?» — единственный вопрос, который теперь волчком крутился в голове. Осаму ведь гораздо старше, и подобное... Просто невозможно? Да нельзя даже думать о таком! Он всё-таки солдат. Высокий, статный, сильный, умный, смелый и безумно красивый... У рыжика отчего-то заалели щёки. Он спрятался обратно на печь, горестно вздохнул и сомкнул очи, нехотя отгоняя прочь образ лейтенанта. И как это он только до сих пор без невесты ходит?.. Совсем скоро Чуя заснул наконец крепким измотанным сном, разморенный теплом и собственными разными мыслями, копошившимися в сознании. Немного времени прошло, и до слуха вновь донеслась какая-то приглушенная возня, которую мальчик списал на возвращение шатена и не обратил должного внимания. Правда, когда раздался звонкий стук в окошко, пришлось всё же встать с постели и посмотреть, кого ещё к нему принесло. — Хвала небесам, — рыжик смахнул с лица выбившиеся пряди волос и направился открывать дверь для гораздо более приятного гостя. Акутагава выглядел очень взволнованным. Мялся у порога, уверяя, что он ненадолго забежал, но Чуя всё-таки затащил его в дом. — Негоже ведь в дверях разговаривать, — заметил он, когда брюнет досадно опустился на стул. — А Дазай-сан не дома? — удивлённо оглядывает комнату, обняв ладошками только что поставленную перед ним горячую миску с кашей. — Нет, — парень садится на стул рядышком, — Вот, жду его. Велел мне дома сидеть, пока не вернётся. — Говорил мне, — офицер переходит на шёпот, — Что он шпиона нашёл. То правда? — Угу, — черпает ложкой из своей миски, — За ним и отправился. — Ты, стало быть, скоро крепость покинешь, — улыбнулся, явно радуясь за парня, — Я бы тоже ушёл, будь я на твоём месте... Повезло тебе, вот что. — Почему же? — Тебе ещё есть, к кому возвратиться. Чуя не на шутку задумался. Рюноске же молча ел, тоже думая о своём. — Ты ведь из красных? — любопытный, но вместе с тем несколько растерянный взгляд поднимается на гостя. — Сложно сказать. Когда всё только началось, царь приказал начать набор дополнительных воинов в охранные отряды крупных городов, и ко мне пришла такая грамота. Но я не поехал. После этого с месяц мы прожили относительно спокойно, а потом начались массовые обстрелы сельских домов. Я был на рынке в тот день, моих всех положили, — рыжик даже удивился, насколько схожи вышли их с Акутагавой судьбы, — А я бежал из родного села. На дороге меня и подобрали «борцы с тираном». Они не называли себя партизанами, да и не были ими, но и формы ещё не носили. Наверное, это и было зарождающееся движение красных. — А как сюда попал? — Да как и все, — парень отодвинул опустошенную тарелку, — С белыми не справились, поубивали они большую часть нашего отрядца. А те, кто остался, либо в дороге до крепости умерли, либо уже здесь, от всех жестокостей. Я один и остался, мне-то послаще доля выпала: меня Ода-сан к себе на попечение взял, прямо как Дазай-сан взял тебя. — Наверное, это теперь у всех нас так, — опустил взгляд с сожалением, — Ни дома, ни семьи, ничего. Даже идти некуда... — Ты, может, всё ж хочешь остаться? — улыбнулся ободряюще, похлопав подростка по плечу, — Дело трудное, но пробиться можно. А коли станешь солдатом, так будет тебе гарантированная крыша над головой, не пропадёшь. — Я, честно, хотел бы остаться, да, — глядит куда-то в сторону, — А только против моей воли служить самозванцу лишь ради жилья и пищи не стану, да и не выйдет всё равно. — Ну, твоё право, — тут он спохватился и покинул насиженное место, кивнув благодарно, — Большое спасибо тебе за обед, а я вообще-то зашёл по делу. Врач хочет сегодня обязательно видеть Дазай-сана у себя, а то он почему-то перестал к ней на осмотры ходить, нехорошо это. Передашь ему, что она будет ждать его вечером, ладно? — Хорошо, — кивает и тоже поднимается, — Обязательно передам. Накахара, проводив гостя и заперев за ним дверь, прибрал посуду со стола и занялся ужином. Каша закончилась, можно было сделать что-нибудь новенькое. Подумав, парнишка решил запечь картошки, что давно уже лежала в кухне у солдата под лавкой, в крепком мешке как в тайных закромах, привезённых непонятно откуда, и манила своим присутствием. Рыжик отыскал в запасах ещё головку чеснока и кусочек сальца и принялся за готовку. Немудрено, что такое дело отвлекло его от навалившихся новой волной мыслей, и вскоре он уже думать забыл и о слухах, и о решениях, и о расставаниях. В печи потрескивали недавно подброшенные поленьица, комнату потихоньку наполняли уютное тепло и аромат приготовленной пищи. Чуя опять сел за свой шарф, прикидывая, успеет ли он его доделать. Очень надеялся, что успеет. За окошком медленно смеркалось, дело близилось к вечеру, а лейтенант до сих пор не показывался, что очень тревожило. Рыжик, конечно, не из паникёров и надумывать себе всякого не станет, а всё ж он искренне волновался за старшего. Что там так долго можно делать и обсуждать с этим человеком? Вот уж загадка. Тишину помещения разбавляли размеренные постукивания спиц, парень старался отвлечься вновь. Но не получилось: с улицы внезапно послышался громкий крик, почти визг, что заставило вскочить с места и глянуть встревоженно в окно. Ничегошеньки не видно, а крик повторяется, ясно давая понять, что кричащий – женщина. Люди в нормальном состоянии так не кричат. Разум, безусловно, советовал не высовываться, а вот сострадательное сердце вело вперёд, и подросток выбежал на улицу. Он смотрел вокруг себя и пытался понять, что происходит и где именно. Юркнув меж двух рядом стоящих домов, парень, следуя на очередной звук, поскорей протиснулся в характерную дырку в заборе, тут же очутился на чьём-то заднем дворе и увидел наконец девушку, что так истошно кричала, в объятиях рослого офицера. Чуя уже хотел было повернуть обратно, ругая себя за глупые догадки и за то, что пролез на чужой участок из-за своих мыслей, но «не надо!» из уст жертвы его остановило. В руке мужчины он разглядел кинжал, тогда и стало понятно, что делать. Всего один лёгкий рывок – и всё, холодное оружие выбито нечеловеческой силой, а солдат уже в панике бежит докладывать об одарённом, бросив свою даму. — Как ты попал сюда? — молодая девушка, выпавшая из хватки прямиком в снег, смотрела сейчас с благодарностью и страхом одновременно, — Убегай скорее, он же сейчас на тебя всех вокруг натравит, беги! Она поднялась, вслед крикнув «спасибо», а парень не мог понять, что произошло. Он только что вмешался в семейную ссору? Похоже на то... Сердце от страха колотилось как бешеное, но добежать до дома юноша не успел – на углу его сбили с ног. — Это он! Он напал! — уже горланил кто-то, а Чуя попробовал встать, но его больно пихнули ногой, не позволив этого сделать. — Держи его, держи! — офицеров набежало человек семь, а то и больше. Двое подхватили несчастного на руки и куда-то поволокли, на отчаянные же попытки вырваться остальные колотили кулаками, даже толстой палкой кто-то разок ударил, так что рыжику пришлось волей-неволей расслабиться в чужих руках, смирившись с судьбой, чтобы прекратить побои. С грохотом повалили солдаты тело на земь, точно неживое, позволили парню привстать на колени, и только – двое мертвой хваткой вцепились в руки, третий тычет в спину. Расклад не из приятных, но Накахара уже понял, что сейчас его накажут за проникновение в чужие владения и «нападение». — Он влез ко мне во двор, — сетовал недавний нападавший где-то позади, — Со своей способностью накинулся, представьте! — Вы собирались вредить женщине рядом с вами, — сухо процедил парень, на что его стункули по голове и он вновь обессиленно упал на снег, тихонько айкнув. — Лжет как дышит, чёрт! — Высечь его! — Камнями закидать! — Тихо! — вмешался в споры невысокий пожилой мужчина в форме, — Их надо наказывать их же средствами. Гомон поутих, Чуя снова попытался подняться, но получил тяжёлый удар сапогом в бок и болезненно захрипел, сжимаясь в комок, подобрав ноги к телу. Вокруг уже зеваки собираться стали, а его всё лупят нещадно, словно он врагу родину продал. Так вот и делай добро людям... Накахара не знал, сколько времени продолжались его мучения, а главное – почему столпившиеся вокруг не останавливали разбушевавшихся солдат? Очевидно, здесь такие «воспитательные методы» без каких-либо разбирательств считаются нормой. Ничего не оставалось, кроме как защищать лицо и живот да молча терпеть, ибо если сопротивляться начнет, то могут и вовсе убить, да и нецелесообразно это. А потом случилось странное: его подняли и поставили на уже ватные ноги, толкнули вперёд, мол всё, свободен. И мальчик сделал шаг, но тут же скрючился от странной необъяснимой пронзающей боли и плюхнулся обратно. С трудом поднял взгляд и увидел смутную фигуру человека в офицерской шинели, охваченную слабоватым светлым свечением. «Так это дар?» — только и успел подумать он, силясь не взвыть насмех окружающим. Его словно наизнанку сейчас вывернет, а он молчит, стиснув зубы и лишь в мыслях молясь, чтобы это поскорее кончилось. Всё тело охватило каким-то неестественным жаром, дышать стало труднее, показались на белом снегу алые капельки. Этот дар мог бы искромсать горячую плоть на мелкие кусочки – он рвал изнутри, и делал это очень медленно, с издёвкой. Солдаты, видно, не намерены убивать. Они хотят лишь помучать подольше. Толпа тем временем по-странному молчала, наблюдая за сим действом, и казалось, что длиться оно будет целую вечность, без устали, без конца, до самого изнеможения, но пара выстрелов в воздух и яркая вспышка света вдруг разогнали зевак, а боль отступила, давая возможность вдохнуть. На смену одним людям явились другие: они причитали, кричали что-то про носилки, ругались за бессмысленную жестокость. Чьи-то сильные руки бережно подхватили обмякшее тело, а ласковый голос тихонько звал по имени, но парнишка первые мгновения не мог сфокусировать взгляд и разобрать, кто перед ним. — Чуя, слышишь меня? — у Осаму сердце прямо сжалось, а лицо было такое, будто он сейчас разрыдается на месте, — Скажи хоть что-нибудь, солнышко моё, хоть словечко... — Да... Дазай? — он таки узнаёт лейтенанта, и дрожащие руки сразу тянутся обнять, — Ты пришёл... — Напугал ты меня, как же напугал, — легонько прижимает к себе, чтобы ненароком не сделать больно, и успокаивающе гладит по спине, — Всё хорошо, всё закончилось. Мы отвезем тебя в госпиталь, сейчас телегу пригонят. Чего Чуя точно не ожидал, так это того, что его незаметно для окружающих невесомо поцелуют в лоб. Он тут же смущённо опустил голову и только теперь разглядел, что марает чужую одежду своей кровью – в районе правого плеча кошмарно жгло, рука багряным окрасилась. — Ничего страшного, — видя, как испуганно глядит рыжик на оставляемые пятна, сразу же угадывает его мысли, — Я всё отстираю, это не беда. Мальчик только шмыгнул носом в ответ и спрятал личико, утыкаясь в широкую грудь офицера. В палате было прохладно из-за приоткрытого окна, но шатена то и дело бросало в жар от переживаний. Он сидел на стуле в углу, пока врач с серьезным видом осматривала ранение своего юного пациента. — Не критично, — объявила она спустя несколько минут напряжённого молчания, — Вы, к счастью, вовремя успели нейтрализовать воздействие способности, она не нанесла более серьезных увечий, а ведь могла бы: чем сильнее человек боится, тем хуже ему делается. Страшная сила... — Я знаю об этом даре. — Жестоко, — выдохнула, дабы привести в порядок мысли, — Но главное, что переломов нет. — Слава богу, — солдат облегчённо выдохнул. — Зато есть сильный шок и множество ушибов, — Хигучи отбросила окровавленную вату в рядом стоящий таз и, открыв ящик, достала оттуда чистую рубаху, — Расскажешь, что там произошло? Чуя молчал. У него до сих пор дрожат коленки, какие тут рассказы? Блондинка сразу поняла это, вздохнула с сожалением и не стала больше спрашивать, принявшись молчаливо накладывать повязку. Осаму тоже молчал, не решаясь пока что-либо произносить – слишком тяжёлая ситуация вышла. Установившаяся тишь вскоре была нарушена ввалившимися в палату с возмущенными щебетаниями медсёстрами, жаждущими узнать подробности столь ужасного происшествия, правда, длилось это недолго, поскольку Хигучи-сан быстренько выгнала всех обратно в коридор. — Ну вот и всё, можешь одеваться. Я пока оставлю вас здесь, как будете готовы идти домой – дайте знать, — негромко произнесла она и тоже вышла из палаты, тихо прикрыв за собою дверь. Шатен бесшумно встал со своего места и пересел на постель к парню, который уже занырнул в выданную одёжку. Дазай осторожно поправил ему покрывало, вздохнул. — Ты прости меня, — заговорил вдруг рыжик ломающимся от кома в горле голосом, — Я тебя не послушал, я... — Не нужно, — накрывает прохладную ладошку своей рукой, — Твоей вины здесь нет ни капли. Я сделал бы то же самое. — Так ты не сердишься? — поднимает на него глаза в изумлении, покрывшись мурашками. — Ничуть, — большим пальцем он мягко поглаживает по коже, как бы давая понять, что сейчас всё хорошо, — Это мне не стоило оставлять тебя одного. Больше такого не будет, обещаю тебе. — Как ты узнал где я? — Пришёл уже было к дому, тут меня женщины кликнули да говорят, мол мальчик ваш якобы на солдата напал и его на наказанье увели, только он не взаправду виновен. Ты ведь, быть может, жизнь той девице сегодня спас, — Осаму снова вздохнул, — Она мужа потеряла, а молодая ещё, вот, живёт теперь с братом покойного, только никакого уважения в этих отношениях нет. Он ревнивый уж больно, ему только в сторону не так глянь – сразу вина, сразу руки распустит. Пару раз он её и впрямь чуть не убил, а она молчит, как воды в рот набрала, никому не жалуется. Тут ведь как заведено: случись что, так нельзя даже слова сказать, потому что семья это чужая, значит сами разберутся. Мне оно тоже не понятно. Мальчишка выслушал внимательно и опять молчал, погрузившись в свои мысли, тщетно пытаясь унять необъяснимую дрожь по телу. — Холодно? Давай закрою, — шатен покидает кровать и подходит к окошку, с негромким стуком запирает его и возвращается обратно. На этот раз Чуя сам протягивает к нему руку, и офицер прячет её в свои ладони, заботливо греет озябшие пальчики. — Я так испугался, что они забьют тебя до смерти, — тихо признаётся Дазай, сжимая маленькую ручку парня покрепче, — Не простил бы себе... Как твоё самочувствие? — Устал, — аналогично тихо отвечает, — И замёрз. Я так и не смог нормально поспать. Пойдём домой? — Как скажешь, — кивает, но не спешит отпускать руку, — Сейчас ничего не болит? — Да всё болит, всё, — отводит в сторону заблестевшие глаза, сжимая кулачок у сердца. Осаму очень переживал, и по его особенно обеспокоенному взгляду это было видно. Он ни на минуту не отпускал руку парня и легонько гладил по волосам, успокаивая. Мальчик, конечно, не плакал, но заметно было, что он на грани: и больно, и страшно, и противно ему от того, что даже отпор дать не смог, а теперь лежит тут и мучается. Отвратное чувство. Лишь через полчаса они вышли из больницы, но вместо дома врач отправила для начала прямиком в баньку – прогреться и смыть с себя «грязь» было необходимо именно юному пациенту. По дороге туда Чую слегка укачало в телеге и он чуть не уснул на плече старшего, то и дело жался к нему, всё ещё дрожа. Хигучи сказала, что это последствие воздействия дара, и ближайшие пару часов парень может бояться буквально каждого шороха, так что лучше всего будет не отходить от него и стараться как-нибудь отвлечь от всех мрачных мыслей. Дазай помог младшему вылезти из телеги и искренне благодарил добрых людей, что взялись выручить их, пообещал в долгу не остаться. Рыжик же спал на ходу – солнце уже село. В предбаннике было тихо и сухо, темновато, но приятно пахло деревом. Подросток устало сел у стены, бессмысленно разглядывая мыльницу. В голове пусто. Только когда шатен стал раздеваться мысли появились, а лицо залило краской. Они ведь ещё ни разу не ходили мыться вместе, всегда были порознь. Безмолвно рассматривал Накахара своего спасителя, чьё притягательное молодое тело испещрали тут и там разные шрамы да пара известных из рассказов ожогов, но даже они не умаляли его красоты. — Сильно париться не будем, да и нечем, — лейтенант аккуратно складывает вещи в угол и расстегивает ремень, но потом, бросив мимолётный взгляд на парня, сует язычок обратно в пряжку, оставшись в штанах. И так уже засмущал, куда уж больше-то. К тому же, он только поможет немного, спинку потереть например, и сразу же выйдет, оставит мальчика хозяйничать, а сам подождёт. — Полотенце возьмёшь в коробе, — шатен указывает на плетёный короб и скрывается, после чего слышится шум льющейся воды. Чуя побыстрее скидывает с себя вещи, закутывается в довольно длинное полотенце и робко прошлепывает в парилку следом. Это так странно – стесняться собственного тела перед кем-то... Такое он ощущает впервые. Осаму уже вооружился мочалкой и небольшим ковшом с деревянной ручкой, приглашающе указал рукой на ещё сухую лавку. Здесь совсем не жарко, а у рыжика щеки так и горят, но он послушно усаживается, боязливо спуская полотенце с плеч, оставляя его лежать на ногах. — Ты не волнуйся, я только оботру тебе спину и сразу уйду, — улыбнувшись краешком губ, Дазай обходит вокруг лавочки, останавливается позади рыжика и обмакивает мочалку в теплую воду, осторожно касается ею светлой кожи, — Стесняешься? — Не правда... — не было сил даже спорить, ибо казалось, что он сейчас растает от собственной робости и заботливых прикосновений, от тепла, от того, что в эти самые минуты совершенно беспомощен, слаб, открыт перед шатеном, но это даже не стыдно, не обидно, а наоборот по-своему приятно. Необычно. — Когда мыться будешь, на бинт воду не лей, ладно? — стоит легонько нажать на мочалку, и маленькие потоки влаги скользят вниз по худенькой спине, заставляя подростка невольно поёжится, — Если хочешь, можно дров подкинуть, а то тут жаром даже не пахнет. — Не надо, — Чуя мотает головой, вновь мурашками покрываясь, — И так хорошо. — Не больно? — ведёт обратно вверх, к основанию шеи. — Не-ет, — инстинктивно вжимает голову в плечи, пряча уязвимое место, — Щекотно! — Ну и хорошо, — закончив со спиной, Осаму набирает новой воды, погружает мочалку в ковш снова и садится перед парнем на корточки, — Тут уже сам, или всё ж помочь? — Помоги, — разумеется, он мог бы и так справиться, благо руки ещё работают, но просто не хотел прерывать это своё умиротворённое состояние. Улыбка снова показалась на губах и офицер продолжил мягко водить по избитому накануне телу, но теперь в его взгляде хотя бы не кипело огромное сожаление – оно сменилось благосклонностью, даже неким восхищением. — Чего ты? — замирает, ощутив тонкие пальчики в своих волосах. Накахара молча перебирает шелковистые каштановые пряди, глубоко задумавшись о чём-то. Шатен решает его не тормошить и возобновляет свои действия. — Дазай... — наконец возвращается в действительность. — Да? — опять останавливается. — Сегодня приходил Анго-сан, — после этих слов взгляд лейтенанта меняется на удивлённый и он, оставив ковшик, садится рядом на лавку, внимательно слушая, — Сказал, что если я не вернусь в заключение по доброй воле, он пустит грязные слухи про нас и испортит тебе репутацию. — А ты ему что? — Я его выгнал и... — И правильно, — начинает посмеиваться, — Что мне, в самом деле, эти слухи? Ха! Тут ежели просто кого послушать, так у одних ты раб мой верный и приказы мои исполняешь, у других брат мой давно потерянный, у третьих вообще сын, что ну никак не возможно, у четвёртых уже и тайный супруг. Смешные люди здесь, ей богу! Кто во что горазд. Грязи везде хватит, а больше её али меньше – мне разница невелика. К тому же, жить я здесь точно не останусь. Как кончатся стычки, сразу домой в столицу вернусь. Так что ни в какие заключения мы тебя отдавать обратно не будем, забудь. У тебя один путь, и ведёт он прямиком на свободу. Тут к рыжику внезапно явилась мысль, которая до этих самых пор почему-то не приходила ему в голову, хотя и была довольно простой, и он решил немедленно её озвучить. — А ты... Не хочешь уехать со мной? — осторожно спросил он, положив ладошку на светлое от повязок предплечье шатена. — Куда же я с тобой поеду? — даже удивился, — Мы ведь договорились, что я тебя прикрывать буду, забыл? — Это значит «нет»? — Нет, Чуя, погоди, — поворачивается к парню, перекинув ногу через лавку, подвигается поближе и берёт его руки в свои, — Ты спросил о том, хочу ли я. И я тебе отвечу: да, я бы хотел, я бы очень хотел и дальше быть рядом с тобой и помогать тебе во всём, но так нельзя, так не безопасно. Я останусь здесь, а после, быть может, вернусь домой. Так мы оба будем жить, понимаешь? — То-есть, иначе говоря, вместе у нас не получится? — Останешься ты – тебя казнят по весне, сбегу я – неизвестно, что будет с нами дальше. Твои товарищи приняли бы офицера армии противника так же, как принял ты? То-то и оно. А если белые всё ж поймают нас, обоих убьют, не рассуждая? Мы не можем знать наверняка. Я не боюсь уйти с тобой, но если я останусь, то буду тебе надёжной опорой и дальше, пусть и не рядом. То, что каждое слово расстраивало парнишку всё сильнее, было заметно очень хорошо: голову опустил, погрустнел, вновь притих, задумавшись, уходя далеко в себя. — Ну-ну, полно тебе печалиться, — Дазай аккуратно поддевает пальцами подбородок, приподнимая, и заглядывает в лицо, — Что ты, в самом-то деле? Сам говорил, овце в волчьей стае никак не прижиться, верно? Её надо как можно скорее спасти, иначе её съедят. — Но если она вдруг поймёт, что ей хорошо с её волком, и не захочет снова оставаться одна, что ей тогда делать? — глядит в сторону, стыдясь собственных слов и боясь возможной реакции на них. — Посмотри на меня, — вздыхает с улыбкой, убирает рыжую прядку волос за ушко и нежно проводит по щеке, заставляя смутиться, — Если овечка думает, что останется одна, она сильно заблуждается. Когда всё наладится, когда война закончится, волк во что бы то ни стало найдёт её раньше других, заберёт жить к себе в лес, подальше от стаи, и будет заботиться о ней, как о родной. Тот волк ведь не промах: хоть и молод, а уже нажил кой-какое состояние, да только одиноко ему частенько в его владениях бывает, так что вдвоём им жить будет гораздо радостнее. — Сколько же лет волку? — Чуя наконец осмеливается встретиться взглядами. — Не стар, не мал, двадцать второй годок ему идёт, — тепло улыбается, — Ну так что, овечка согласна с волком-то? — Согласна, — улыбается ответно и тянет к Осаму ручки, чтобы обнять. Такой милый ребёнок. Шатен наклоняется к нему и в облегчении прикрывает глаз, когда тёплые руки обвивают его шею. Успокаивать и дарить надежду он умеет, с этим не поспоришь. Сказать, что Дазай был многократно шокирован за этот вечер – ничего не сказать. По дороге домой Чуя таки прикорнул на его плече, привычно обняв за руку, а офицер ехал в тишине и думал обо всём услышанном, с ужасом и одновременно восторгом понимая, что они, кажется, всё-таки достигли того самого пугающего «слишком». Но если Осаму хотя бы уже смирился со всем происходящим и прекрасно осознавал, что никак иначе поступать нельзя, то рыжику же было тяжело совладать с собой. Он как бы попал под удар. Под удар собственных эмоций, а заодно и местной несправедливости, и всё это в совокупности едва не сломало его. Сейчас же он просто мирно посапывал у лейтенанта на плече, иногда подрагивая, посильнее прижимаясь к старшему и бормоча что-то невнятное сквозь дремоту. Умилительная картина. Шатен решил, что не будет больше затрагивать тему побега, а решат они всё завтра. Да и вообще будить не будет, Чуя и так очень устал за сегодня. Время у них ещё есть. И для обсуждений, и для переосмысления вообще всего, что творится на душе. С этим «слишком» явно надо что-то делать. Проснулся Накахара поздновато. На улице уже давным-давно рассвело, жизнь кипела, а лейтенант, на удивление, лежал тут же. Чуя прижался к нему поближе и выдохнул со спокойствием. Как же он ему благодарен, никакими словами этого не выразить. — Ну ты и спать конечно, — шутливо молвит шатен, улыбнувшись, — Доброе утро, соня. Уже за полдень, а я ещё не завтракал. — Так чего ты не ушёл, если есть хочешь? — Попробуй тут уйди, когда на тебе спят милые рыжеволосые мальчики, — касается кончика его носика пальцем и наблюдает за тем, как рыжик уморительно его морщит, — Выспался хоть? — Да-а, — потянувшись, быстренько укладывается на старшего сверху, хитро улыбаясь, — А вот и не пущу тебя. — Меня взяли в плен? — смеётся. — С последующими пытками, — усмехается, — Боишься щекотки? — Так я тебе и сказал, конечно, — улыбка с лица не сходит, ибо игривый и довольный Накахара греет ему сердечко. — Сейчас и проверим. Три слова – и всё, пиши пропало. Дазай даже сам не знал, что у него есть какая-то реакция на это действо. Впрочем, совсем скоро они поменялись местами в ходе не очень честной борьбы, и хохотал от щекотки уже Чуя. Секунды счастья рассыпались в этом переливистом смехе, как весенняя капель. Осаму вдруг понял, внезапно, в одно мгновение, что ему хотелось бы слышать и слушать этот смех всю свою жизнь. Приятное чувство разливалось в его груди каждый раз от каждой даже самой неуловимой улыбки, искорки ещё не погасшей радости в небесных глазах. И покуда блестят жизнью эти дивные очи, покуда переливаются в свете солнца медные кудри на нежных плечах, а яркие веснушки золотом играют на милом лице, он сделает что угодно ради каждого нового вздоха, каждого лёгкого движения, каждого удара бойкого сердца о рёбра. Он сделает что угодно ради Него, и только для Него. Вот так банально просто в действительности оказалось понять самого себя. — Что с тобой? — шёпотом вопрошает юноша у самого уха спустя пару минут безмолвного нахождения в объятиях, волнуя этим сознание офицера. Они сейчас так близко друг к другу, что можно отчётливо слышать участившийся пульс. — Никто и никогда больше не посмеет сделать тебе больно, — шепчет шатен в ответ, прижимаясь поближе, щекоча обжигающим дыханием шею, — Я клянусь тебе, я сделаю что угодно, чтобы ты выбрался отсюда невредимым. — Ты делаешь меня беспомощным, — зарываясь пальцами в чужие волосы он сам податливо наклоняет голову, подставляясь под это непривычное, но до одури восхитительное ощущение, — Обычным маленьким мальчиком, каким я был год назад и каким думал уже не сумею себя почувствовать. Ты дурманишь тем, что правда реален, и вместе с тем удивителен. С тобой мне совсем не страшно терпеть невзгоды, ведь я знаю, что ты всё равно рано или поздно прогонишь проблемы прочь, ты... Ты – самое лучшее, что осталось в моей жизни... — Я не брошу тебя, я обязательно найду тебя после, — губы мягко проходятся по тёплой коже, а сильные руки крепко держат, заставляя сердце ускорять биение ещё и ещё. Неужели... — Я это знаю и верю тебе, — чуть дрожит, но в ответ обнимает, только ближе прижимая к себе, и чуть улыбается, — Как себе самому верю. — О Господи, Чуя, — опомнившись, лейтенант отрывается от парня и глядит ему в лицо взволнованно, пытаясь понять, что только что натворил, и взаправду ли это, — Прости, право, что-то странное на меня нашло. — Ничего, — его улыбка вводила в ещё большее замешательство, а лёгкий румянец на щеках восхищал, — Я же не оттолкнул тебя, значит, я был не против твоих поцелуев. — Нет, так нельзя, — Дазай, ругая себя, садится на краю печи, — Это я, верно, от тоски уже с ума схожу. Прости. — По кому ты тоскуешь? — рыжик подползает к нему сзади и обнимает, уткнувшись ему в спину. — По ней, — вздыхает и опускает взгляд. — По ней? Ты говорил, что ты одинок... — А разве ж нельзя тосковать по недосягаемой? — Тогда зачем ты... — Чуя, — поворачивает голову в сторону так, чтобы видеть собеседника, — Я тоскую по несбывшемуся доселе, по невиданному, но завораживающему чувству, в коем люди узнают своё истинное счастье. Тоска эта когда-нибудь становится знакома каждому, она терзает само моё сердце, и её невозможно заглушить даже ложью. А рядом с тобой у меня попросту туманится рассудок. Чуя, задумавшись, перебирается и садится рядышком, берёт шатена за руку, осторожно переплетает пальцы и опускает голову к его плечу. — Я буду с тобой. Я, конечно, не смогу дать тебе именно то, что тебе нужно, но я буду стараться сделать так, чтобы тоски не оставалось. Я сделаю для тебя что угодно, так же, как и ты, обещаю. — Ты моё чудо, не иначе, — улыбнувшись, привычно зарывается носом в рыжие пряди и оставляет поцелуй на макушке. — Хватит уже смущать меня, — с наигранным недовольством бормочет парень, украдкой улыбаясь, — Давай лучше завтракать. За едой Чуя не на шутку задумался над всем случившимся. Во-первых, Дазай говорил с ним так, будто действительно может ради него горы свернуть. А во-вторых, его поцелуи – пусть они и были лёгкими, едва уловимыми трепетным касаниями, – оказались безумно приятны. Сравнивать, конечно, рыжику было не с чем, ибо подобные вещи с ним происходили впервые, но всё-таки это уже о чём-то да свидетельствовало. Тот факт, что у Осаму не было невесты... Наводил на мысль о том, что ему нравятся парни. Но даже если это правда так, то, опять же, почему он до сих пор один? А самое главное – что он чувствует к нему, к Чуе, и чувствует ли вообще что-либо? Эти ненавязчивые, почти боязливые поцелуи, этот отчаянный порыв нежности – что-то ведь всё это значит? Не с ума же он, в самом деле, от одиночества сходит! «Туманится рассудок» – так он сказал? Неужели он... Влюблён? Предположение казалось абсурдным, нереальным, попросту невозможным для осуществления. Вот только вчера парень размышлял над этим, и тут на тебе... Проще всего было взять и спросить об этом прямо, в лоб, но на такую, как ему казалось, дерзость у юноши не хватало смелости. Как странно... Разобраться в самом себе было ещё труднее, чем разобраться в ком-то другом. А ещё почему-то сделалось ужасно стыдно. Оставалось только гадать, отчего всё завертелось именно таким образом. Отвлекся от размышлений подросток лишь тогда, когда заметил, что Дазай стал собирать вещи в выуженный откуда-то небольшой плотный мешок. — Зачем это? — Тебе, в дорогу. Вечером пойдём на постоялый двор, а ровно в два часа ночи вы покинете стены крепости, вас будут ждать. — Вот оно как, — вздох, — А моего мнения спросить не судьба, да? — Не капризничай, — усмешка, — Другого шанса, боюсь, уже не будет.